Эту особенность следует подчеркнуть именно потому, что художественная практика исторического романа почти не зависит от непосредственного влияния исторической науки. Конечно, такое влияние имеется. Так, Флобер не только хорошо знал произведения Тэна, Ренана и других, но и поддерживал личное знакомство с этими представителями современной ему французской историографии. Известно также влияние Якоба Буркхардта на Конрада Фердинанда Мейера; непосредственное воздействие исторических взглядов Ницше на художественную литературу было, пожалуй, еще более широким. Но важно не это влияние, которое можно установить с филологической точностью, важны те общие тенденции, действие которых проявляется и в художественной литературе, и в историографии. Эти общие тенденции состоят в историческом повороте всей политической и духовной жизни буржуазных классов-. Если отдельные историки или философы приобретают в этом процессе большое влияние, то лишь потому, что само это влияние является частью общего идеологического развития, вызванного коренным изменением всей социальной обстановки. Это относится и к писателям и к читателям. Если в последующем изложении мы опираемся на исторические воззрения тех или других буржуазных идеологов новой формации, то лишь потому, что эти люди являются наиболее яркими литературными представителями определенных общественных течений.
Необходимо сделать еще одно вводное замечание. Перед революцией 1848 года буржуазия стояла и в духовном отношении во главе общественного развития. Развившиеся в начале XIX века Новые формы исторического оправдания прогресса были связаны с величайшими завоеваниями во всех областях идеологической жизни этого периода. Пролетарское понимание истории возникло именно на этой почве как критическое преодоление и дальнейшее развитие буржуазной исторической науки. Те предшественники социализма, которые не смогли усвоить идейных завоеваний этого периода, впадали в мистику и становились защитниками отсталости. Так было, например, с Вейтлингом.
Все это радикально изменяется после 1848 года.
Распадение каждого народа на "две нации" происходит и в идеологической области, по крайней мере как тенденция. Классовая борьба первой половины XIX столетия уже накануне революции 1848 года привела к возникновению марксизма, в котором все прогрессивные теории исторического развития "снимаются", и притом в гегелевском смысле этого слова, т. е. не только подвергаются критике и частично уничтожаются, но в то же время сохраняются и подымаются на более высокую ступень.
В рабочем движении и связанных с ним демократических движениях мы и позднее находим следы определенного влияния буржуазной идеологии, но это не противоречит основному факту — наличию "двух наций" в одном народе. Рабочее движение развивается не в безвоздушном пространстве, но в окружении всех упадочных идеологий буржуазного декаданса. Историческая "миссия" оппортунизма состоит именно в "посредничестве", в стремлении сгладить все резкие границы и освещать все новые явления в буржуазном духе. Все эти сложные формы взаимодействия не должны заслонять от нас основного факта — того, что буржуазная идеология уже не является ведущей для целой эпохи.
В области исторического понимания центральным пунктом, в котором сказывается этот перелом, является- проблема прогрессa. Мы уже видели, что выдающиеся поэты и мыслители предшествующего периода сделали значительные шаги вперед именно в исторической формулировке этой проблемы. Они пришли к некоторому (правда, весьма относительному и неполному) пониманию противоречивости общественного прогресса. Но так как общий ход борьбы классов раскрыл перед буржуазными идеологами перспективы, угрожающие самому существованию общества частных собственников, то непредвзятая смелость научного исследования, необходимая для ясного понимания противоречий общественного развития, неизбежно должна была исчезнуть.
Как тесно это понимание прогресса связано с перспективами буржуазного общества, можно лучше всего увидеть на примере просвещенных противников идеи развития еще в эпоху, предшествующую революции 1848 года. В те времена социальная опасность, стоявшая перед глазами этих противников прогресса, еще не была столь актуальна, чтобы вызвать необходимость в какой-нибудь апологетической фальсификации, и подобные взгляды высказывались без всякого стеснения. Так пишет об этом еще в 50-х годах романтик Теофиль Готье. Он осмеивает всякую идею прогресса как плоскую и глупую, он иронизирует над утопией Фурье, замечая однако: "Только такой прогресс является единственно возможным. Все остальное есть горькая насмешка, духовная арлекинада… Фаланстер это действительно прогресс по отношению к Телемскому аббатству…"
