Общие тенденции послереволюционного развития буржуазии толкают исторический роман к антинародности. У писателей нет больше способности (а часто и желания) воспринимать истории) как историю народа, как процесс, в котором народ, активно или пассивно, действуя или страдая, всегда, и неизменно играет главную роль.
В творчестве художников, сосредоточивших, подобно Флоберу, свое внимание на жизни самой буржуазии, это проявляется в экзотически-декоративном восприятии истории, в которой ищут контраст к серой и пустой, ненавистной и презренной буржуазной прозе. История своей отчужденностью, отдаленностью, несходством с тем, что всегда перед глазами, должна помочь их стремлению — только бы уйти из этого мира полной безнадежности!
Не так у художников, которые сохраняют связь с народом, для которых страдания, испытываемые народом под страшным гнетом "сверху", являются основным, что определяет мировоззрение и художественную деятельность. Они тоже презирают и ненавидят буржуазную прозу, господствующую в жизни. Но в их творчестве звучит не утонченное этическое и эстетическое разочарование, а гнев народных масс, чьи действительные нужды не были удовлетворены, несмотря на ряд революций от 1789 до 1848 года.
Все более ощутимый, все труднее поддающийся опровержению факт существования "двух наций" в каждой нации имел на литературу двойственное влияние. Там, где в обществе еще не угас дух революционного демократизма или где социализм уже захватил сознание выдающихся писателей, возродился большой реализм в новых формах. Так было, например, в России 60-х годов. Но в Западной Европе после 48 года та же причина усилила отчуждение писателей от больших, охватывающих все общество проблем и побудила писателей еще решительней ограничивать свой кругозор жизнью только одной из "двух наций".
Мы уже имели случай видеть (и увидим еще не раз), какие вредные последствия несет искусству такое сужение в том случае когда тематический круг сознательно ограничен изображением "верхов".Но обращение исключительно к одной части общества обедняет литературу и в том случае, если писатель, с той же натуралистической непосредственностью, сосредоточивает свое внимание только на жизни "низов". Это видно, например, даже в лучших романах Эркманна и Шатриана. Писарев с достаточным основанием видел в них новый тип исторического романа; но радость открытия демократического явления в литературе и полемика с демократических позиций против исторического романа консервативных современников помешали Писареву разглядеть ограниченность мировоззрения Эркманна и Шатриана, проблематичность их художественных достижений.
Писарев говорит: "Наших авторов интересует не то, как и почему случилось то или другое крупное историческое событие, а т о. какое впечатление оно произвело на массу, как поняла его масса и чем она на него отозвалась"[1].
Мы подчеркиваем слова "а то", чтобы обратить внимание читателя на чрезмерно жесткое противопоставление, которое делает Писарев. Правда, он тут же добавляет, что между внешней стороной истории (т. е. большими событиями, войнами и т. д.) и ее внутренней стороной (жизнью масс) есть "живое взаимно действие", Но это взаимодействие все же сохраняет в писаревском анализе несколько внешний характер — взаимодействия факторов, не имеющих, в сущности, друг с другом ничего общего. Поэтому Писарев и упускает из виду, говоря о романах Эркманна и Шатриана, что историческая связь оказывается у них чрезвычайно поверхностной, если не отсутствует совсем.
Было бы неверным считать такой взгляд на историю полностью лишенным оснований. История классовых обществ, воспринимаемая непосредственно и только непосредственно, неизбежно принимает в глазах угнетенных и эксплоатируемых масс именно такой вид. В самом деле, в войнах, которые ведутся в интересах эксплоататоров, эксплоатируемые льют свою кровь, разоряются до полного обнищания и т. д.; законы служат укреплению существующего способа эксплоатации, даже законы буржуазной демократии, начертавшей па своих знаменах "свобода, равенство и братство" и осуществившей формальное равенство всех граждан перед законом. Ведь закон, писал с горькой иронией Анатоль Франс, одинаково запрещает и богатым и бедным ночевать под мостами.
Но охватывает ли это непосредственное, относительно оправданное восприятие объективную истину общего исторического процесса? Все ли события и социальные установления в истории классового общества в равной мере безразличны или враждебны массам?
