На Урале мы прежде всего стали грузчиками и снабженцами. Выбивали помещение для лабораторий, жилье для сотрудников, которые с большим эшелоном тянулись по дорогам России в числе других, кого война согнала с родных мест. Мы перетаскивали на себе из «научного» вагона оборудование в пристройку одного из цехов, которую выделили институту на Уралвагонзаводе. И слушали, слушали, слушали сводки Совинформбюро, в которых были такие слова: «Упорные оборонительные бои в районе Киева...»
Мы все тогда рвались на фронт. И я знаю, что Дятлов, Аснис и Раевский тайком от всех обсуждали вопрос, как все же попасть в армию. Мы с Соней Островской тоже ходили в военкомат. К тому времени в Тагил уже приехал Батя. То ли он понял, что творится с его сотрудниками, то ли до него уже дошли какие-то слухи, только однажды он сказал Аснису, который был у нас парторгом: «Вы этих молодых дур (имелись в виду мы с Соней) на фронт не пускайте. А то с маху одного немца убьют и сами погибнут. Здесь больше пользы принесут. Нам столько предстоит сделать».
Мы еще ночевали все в одной комнате — по-походному. И вот в ночь с 22 на 23 сентября мне приснился сон. Кирпичная стена, узкая лестница, ведущая куда-то вниз, и мама со своей знаменитой распущенной косой, словно уплывающая в черноту... Это было так страшно, что хотелось кричать. Я проснулась. Была глубокая ночь. Все устали за день смертельно и крепко спали. Но почему-то бодрствовал Владимир Иванович Дятлов. Я шепотом рассказала ему про сон. Он так же шепотом успокаивал меня, говорил, что еще ничего не известно. Так мы и прошептались до рассвета...
На следующий день услышали очередную сводку: «...Наши войска оставили город Киев». Фашисты и наш город. Это было дико, страшно! Каждый из нас в те дни больше молчал. Не было сил разговаривать.
Через три года я вернулась в Киев и узнала, что ночь с 22 на 23 сентября была кануном Бабьего Яра. Еще никто из оставшихся в городе не предполагал, что такое может случиться. Но мама, видно, чувствовала. «Ах мои косы, наверное, в последний раз я вас заплетаю». Она просила соседок передать нам с братом, что прощает нам все наши проступки, которые были у нас в детстве и молодости. Завещала нам жить, как прежде... Но все это я узнала через три года. А их надо было прожить...
Быт наш в Нижнем Тагиле был суров и скуден, как у всех в те годы. Тесные комнаты, железные койки, на них мы падали, приходя с работы, и засыпали мертвым сном, жидкие супы и каши в заводской столовой. Очереди в магазине, когда по карточкам на талоны «жир» и «масло» выдавали свиной смалец.
Такая жизнь была не только у нас, младших научных сотрудников, но и у самого Бати, даром, что академик. Небольшая комната в коммунальной квартире на пятерых взрослых людей. Подсобный огород с участком в две сотки, там Евгений Оскарович сам сажал, окучивал и копал картошку. Преимуществом у академика был лишь персональный «экипаж», на котором он, семидесятилетний старик, в любое время суток, в любую непогоду добирался на завод, случалось, и ночью.
Нельзя сказать, что в нашем институте до войны или после можно было работать с прохладцей. Такого не было никогда. Ни при Бате, ни при Борисе Евгеньевиче. Но в тот период мы работали с каким-то удивительным... не подъемом, нет, остервенением, что ли... И в этом, конечно же, был «повинен» в первую очередь Батя. С первых дней войны Евгений Оскарович знал, понимал, видел наше место в рабочем строю. На заводе в огромных масштабах разворачивалось танковое производство. До сражений под деревней Прохоровкой на Курской дуге, до стремительных рейдов танкистов Рыбалко еще были месяцы тревожного ожидания, заполненные суровыми сводками Совинформбюро. Страна исподволь собирала, копила силы, и мы должны были помочь ей в этом.
В институте создавались автоматы для сварки танковой брони, подбирали для этого подходящий флюс, разрабатывали технологию. И научные сотрудники, надев старые комбинезоны и ватники, учились сваривать на этих автоматах танковую броню и учили других, в основном подростков, пришедших в ту пору на завод.
Мы сваривали бронированные листы танковых бортов, лобовую броню, крышки люков на башнях. Особенно мучились с электрохозяйством автоматов, и я не раз ревела, когда моя установка вдруг начинала капризничать. Но тут на помощь приходил Борис Патон, который в канун войны окончил Киевский индустриальный институт по специальности инженера-электрика. С января сорок второго Борис начал работать в нашем институте младшим научным сотрудником. И поскольку он был среди нас единственным «богом электричества», Батя возложил на него все заботы по электрохозяйству.
Ощущали ли мы как-то это родство? Нет. Скорее, наоборот, Батя, жестко требовательный ко всем, от Бориса и его старшего брата Владимира требовал вдвойне.
