Не раз и не два отсидел уже Григорий Багратович за банкетными столами, когда отмечалась удачная защита кандидатской, а то и докторской диссертаций, присуждение Госпремии. Всякий раз виновник торжества обязательно произносил благодарственный тост, обращенный к нему, Асаянцу, «магу и кудеснику, без которого не могли бы собраться за этим столом». И все аплодировали искренне и горячо, потому что знали: без его усилий ни один замысел исследователей не получил бы столь быстрого воплощения в металле. Что греха таить, слова эти были маслом по сердцу. Любому человеку приятно, когда его хвалят, ценят, любят. Но они же порождали и какое-то неведомое до той поры чувство неудовлетворенности. Люди были заняты творчеством, а он лишь воплощением их замыслов. Нет, он не был «на подхвате», он честно работал, загораясь новой машиной, установкой, подсказывая, советуя, деликатно подправляя. Постоянная интенсивная работа над новой техникой развила у него своеобразное видение скрытых возможностей любой машины или установки, породила достаточно своих мыслей и соображений. Вся атмосфера Института электросварки, пропитанная разрядами вечного, напряженного поиска, способствовала тому, побуждая людей к техническому творчеству. Но когда в доверительном разговоре Асаянц попросил Евгения Оскаровича перевести его на исследовательскую работу, то услышал категоричное «нет».
— Вы отменный организатор производства, батенька, — назидательно выговаривал ему Патон-старший. — Я вас знаю, вы за лабораторным столом или кульманом и дня не проживете, затоскуете. На своем месте вы гораздо больше пользы принесете и себе, и, главное, институту. Ради чего вы готовы засесть за диссертацию? Ради диплома — некоего свидетельства о том, что вы умный? Но мы все прекрасно видим, что вы умница. А главное, это знаете вы сами. Лучше мы вам персональный оклад установим. Это будет справедливо во всех отношениях. А вам надо...
Вновь последовал шквал указаний и предложений. Но что было необходимо в дальнейшей деятельности, Асаянц уже знал и без академика. Все уязвимые места своего хозяйства он видел лучше, чем кто-либо другой. И первым забил тревогу.
Институт в пятидесятые годы стремительно разрастался. Экспериментально-производственный отдел уже с трудом справлялся с теми заказами, которые из лаборатории и ОКБ поступали к ним в чертежах. И под этим обвалом новых замыслов, идей экспериментально-производственный отдел вполне мог оказаться погребенным, если не сегодня, то уж завтра наверняка. Производственная база примерно в три раза отставала от потребностей Института электросварки, все набирающего темпы.
С Борисом Евгеньевичем Патоном, ставшим к тому времени директором ИЭС, Асаянцу разговаривать было легче. Они почти одних лет и понимали друг друга с полуслова. Сейчас уже трудно вспомнить, кто из них первым произнес слово «завод». Да это и не важно теперь! Главное, была высказана идея. И полетели пространные докладные записки в вышестоящие инстанции, начались походы «наверх» за пределами института, разговоры с ответственными людьми.
Нужна была площадка, да чтобы недалеко от ИЭС. Нужны были деньги, станочный парк.
...Асаянц давно нацелился на этот хиленький заводик в трех троллейбусных остановках от института. Выпускалось на нем оборудование для колхозных молокозаводов. Надо было иметь очень пылкое воображение, чтобы в полутемных, душных цехах, слепленных еще до революции, увидеть будущее здание из стекла и бетона, с цветами на галереях второго этажа, с волейбольной площадкой во дворе, с кинозалом в административном корпусе. Когда Асаянц привез туда Бориса Евгеньевича, руководители предприятия, ничего не подозревая, были чрезвычайно почтительны с ними, пока они осматривали завод. Еще бы, ученые заинтересовались их «фирмой»! Уже тогда начали говорить и писать в газетах о связи науки с производством. И, сопровождая Патона и Асаянца, директор и главный инженер тешили себя надеждой на подобное шефство ученых над ними.
Борис Евгеньевич не проронил ни слова, пока они осматривали цехи. Лишь подчеркнуто вежливо попрощался с руководством. А когда миновали проходную, сказал Григорию Багратовичу:
— Попотеть придется изрядно. Все надо ломать.
— Зачем? — возразил Асаянц. — Нам на первых порах и этих стен хватит. Кое-что построим... Временно, конечно.
— А ведома ли вам, директор будущего Опытного завода, проверенная годами мудрость архитекторов? Ах, нет. А надо бы знать, если ввязались в подобную историю. Так вот, сегодня архитекторы частенько любят повторять: «Нет ничего долговечнее временных сооружений». Четко сказано...
