– Видишь ли, Джаваха, – обратилась ко мне, при моем появлении, Валя Лер, прелестная голубоглазая и беленькая, как саксонская куколка, девочка. – У Крошки пропала книжечка. Крошка не выносила книжечку из класса, значит, ее взял кто-нибудь из девочек. Стыд и позор всему классу! Между нами воровка! Этого никогда еще не было. Таня Петровская посоветовала нам целовать крест, чтобы узнать воровку. Воровка не посмеет подойти к кресту… или ее оттолкнет от него… или вообще произойдет что-нибудь чудесное… Становись, Джаваха, в шеренгу, сзади Мили Корбиной, и целуй крест.
После тяжелого прощания я была далека от того, что мне говорили девочки. С трудом наконец я поняла, чего от меня хотят. Возмущенная и потрясенная до глубины души, я обратилась к классу:
– Я не знаю никакой книжки и не буду шутить священными предметами. Это богохульство!
– Но весь класс… – попробовала настаивать Лер.
– Мне нет дела до глупостей класса, – продолжала я гордо, – каждый отвечает сам за себя. Креста целовать я не стану, потому что это грешно делать по пустякам, да еще по ребяческой выдумке глупых девочек.
– Как! Она еще смеет отнекиваться, смеет идти против класса, когда весь класс решил! – слышался отовсюду несмолкаемый ропот.
Девочки, вдоволь накричавшись и нашумевшись, снова принялись за прерванное занятие. Они подходили по очереди к золотому крестику и целовали его. Валя Лер, в качестве благородного свидетеля, серьезно и важно следила за выполнением присяги. Наконец, когда все уже приложились к кресту, она громко заявила на весь класс:
– Это неслыханная дерзость: воровка или подошла к кресту, или…
– Ну, а теперь все к своим партам, – скомандовала, прервав ее, Бельская, – и открывайте ящики. Если воровка не призналась, – надо сделать обыск.
И вмиг все сорок девочек быстро кинулись к своим местам и подняли крышки пюпитров.
Я одна не двинулась с места.
– Джаваха, – дерзко крикнула мне Запольская, – или ты не слышала? Открой свой ящик.
Открыть ящик, позволить обыскать себя, позволить заподозрить в… краже!..
– Нет! Я не позволю обыскивать мой ящик, – возразила я резким и громким, точно не своим голосом.
– Что? – недобро усмехнулась Лер. – Ты и в этом идешь против класса? Но уже тут нет никакого богохульства! Не правда ли, mesdames?
– Нет, но все-таки я обыскивать себя не позволю, – твердо проговорила я.
– Mesdam’очки, слышите ли, что она говорит? – взвизгнула Крошка. – Как же нам поступить теперь?
– Да что тут много разговаривать! Просто открыть ее пюпитр, – горячилась рыженькая Запольская.
Я вспыхнула и оглянулась кругом. Ни одного сочувствующего лица, ни одного ласкового взгляда!.. И это были дети, слетевшиеся сюда еще так недавно с разных концов России, прощавшиеся со своими родителями всего каких-нибудь два месяца тому назад так же нежно, как я только что прощалась с моим ненаглядным папой!
– Бельская, – слышится мне голос Краснушки, – ступай открывать тируар[57] Джавахи.
– Что?!
Вмиг я очутилась у моей парты, чтобы ничья дерзкая рука не посмела поднять крышки. Тогда из толпы выдвинулся мой враг – Бельская.
– Слушай, Джаваха, – спокойно, чуть-чуть примирительно произнесла она, – почему ты не хочешь позволить обыскать тебя?.. Ведь Додо, Корбина, Лер, Петровская – весь первый десяток наших лучших учениц, наши парфетки[58], записанные на красной доске, позволили проделать это…
– Бельская, – перебила я ее, – в делах чести не может быть ни первых, ни последних учениц. Ты глупа, если не понимаешь этого… Княжна Джаваха никогда не позволит заподозрить себя в чем-либо нечестном…
– Если княжна Джаваха не позволит сейчас же открыть свой пюпитр, то, значит, мою книжку украла она!.. – услышала я резкий и неприятный голос Крошки.
В эту минуту я потеряла сознание и уже ничего не помнила.
Я очнулась в незнакомой комнате в постели с компрессом на голове. Все мое тело болело и ныло.
– Где я? – вырвалось у меня невольно.
– В лазарете, барышня, будьте покойны, – ответил мне чей-то старчески-дрожащий голос.
– Кто вы?
– Я Матенька.
– Да кто же, господи? Я ничего не понимаю.
– Матенька, сиделка здешняя… Вот выпейте, княжна-голубушка, лекарствица – вам и полегчает, – тихо и ласково проговорила незнакомая старушка, протягивая мне рюмочку с какой-то жидкостью.
– Зачем же лекарство? Разве я больна? – взволновалась я.
– Ну, больна не больна, а все же прихворнули малость. Да это не беда! Франц Иванович живо вас на ноги поставит. Завтра же выпишетесь. Выпейте только капельки, и все как рукой снимет.
Я покорилась и, приняв из ее рук рюмку, проглотила горькую, противную микстуру.
– Ну вот и отлично! А теперь с Богом бай-бай, а я тоже пойду прилягу, благо дождалась вашего пробуждения да дала вам лекарства.
«Какая она славная, добрая, и какое у нее чудесное, милое лицо, – подумала я невольно. – Барбале такая же старенькая, но у нее нет этих морщинок вокруг глаз, точно лучами окружающих веки и придающих всему облику выражение затаенного добродушного смеха».
