Я совершенно забыла в эту минуту, что она уже давно отказала мне в своей дружбе, предпочтя мне ненавистную Крошку, но сердце мое ныло и сжималось от неизвестности и еще какого-то предчувствия.
И не напрасно… потому что это предчувствие сбылось…
Едва мы поднялись в класс, как вошла Пугач и рассказала нам, что Люда пошла к инспектрисе и созналась в том, что это она принесла ворону в класс. Это было уже свыше моих сил!.. Так вот она какова, эта милая, тихая девочка! И как я могла еще смеяться над нею и презирать это маленькое золотое сердечко!
Мое признание перед m-lle Арно в том, что это я принесла ворону, не заставило себя ждать. Я радовалась, когда мое имя стирали с красной доски, радовалась, когда потребовали снять передник, ведь все это я делала для того, чтобы загладить мою вину перед Людой. С тою же радостью стояла я наказанная за обедом на месте Люды.
– Белка, давай мне скорей твой перочинный ножик, – огорошила я моего адъютанта, лишь только мы поднялись в класс. – Давай!
И прежде чем она могла понять, в чем дело, я схватила лезвие и сильно порезала пальцы. Это было сделано нарочно, чтобы попасть в лазарет. Но Белка ничего не понимала. Только когда продребезжал лазаретный звонок, сзывавший больных на перевязку, и я заявила, что бегу забинтовать руку, Бельская неожиданно бросилась ко мне на шею, заорав восторженно на весь класс:
– Нинка Джаваха… ты – героиня!..
Крадучись, я проскользнула из перевязочной в лазаретную столовую, а оттуда – в общую палату, где находилась Люда.
Она спала, забавно свернувшись калачиком, на одной из кроватей. На ее милом личике были следы слез… Острая, мучительная жалость и беззаветная любовь наполнили мое сердце при виде незаслуженно обиженной мною подруги.
Я наклонилась к ней.
– Люда… Людочка… сердце мое… радость!
Она открыла сонные глазки… и взглянула на меня, ничего не понимая.
– Это я, Людочка… – робко произнесла я.
– Нина! – вырвалось из ее груди. – Ты пришла…
Мы упали в объятия друг друга… Плача и смеясь, перебивая одна другую, мы болтали без умолку, торопясь высказать все, что нас угнетало, мучило, томило. Теперь только поняли мы, что не можем жить друг без друга… Люда выросла в моих глазах… стала достойной удивления… Я не могла ей не высказать этого.
– Ну вот еще! – засмеялась она. – Тебе все это кажется… ты преувеличиваешь, потому что очень меня любишь.
Да, я любила ее… Моя маленькая одинокая душа томилась в ожидании друга, настоящего, искреннего… И он явился ко мне – не мечтательной, смеющейся лунной феей, а доброй сестрой и верным товарищем на долгие институтские годы… Мы крепко прижались друг к другу, счастливые нашей дружбой и примирением…
Вечерние сумерки сгущались, делая лазаретную палату уютнее и милее… Я и Люда сидели тихо, молча… Все было пересказано, переговорено между нами… но наше молчаливое счастье было так велико, что тихое, глубокое молчание выражало его лучше всяких слов, пустых и ненужных…
В моих ушах еще звучит пронзительный свисток локомотива, шумят колеса поезда – и весь этот шум и грохот покрывают дорогие моему сердцу слова:
– Христос с тобой, деточка!
Эти слова сказала мама, прощаясь со мною на станции.
Бедная, дорогая мама! Как она горько плакала! Ей было так тяжело расставаться со мною!
Брат Вася не верил, что я уезжаю, до тех пор, пока няня и наш кучер Андрей не принесли из кладовой старый чемоданчик покойного папы, а мама стала укладывать в него мое белье, книги и любимую мою куклу Лушу, с которой я никак не решилась расстаться. Тут только, при виде всех этих сборов, горько заплакал Вася.
– Не уезжай, не уезжай, Люда, – просил он меня, обливаясь слезами и пряча на моих коленях свою курчавую головенку.
– Люде надо ехать учиться, крошка, – уговаривала его мама, стараясь утешить. – Люда приедет на лето, да и мы съездим к ней, может быть, если удастся хорошо продать пшеницу.
Добрая мамочка! Она знала, что приехать ей не удастся, – наши средства, слишком ограниченные, не позволяют этого, – но ей так жаль было огорчать нас с братишкой, все наше детство не расстававшихся друг с другом!..
