Гутман, видя, что Лёдя сейчас соображает не очень, командует помрежу:
– Веди их сюда!
Помреж уходит. А Лёдя бормочет растерянно:
– Лена даже не написала… Как-то так внезапно…
Гутман заявляет философски:
– Жена всегда является внезапно. Как бог Саваоф.
– Мне не до шуточек!
– Понимаю… Но поймет ли твоя Олечка?
Лёдя не успевает ответить – появляется Лена, за ней влетает шестилетняя Дита.
– Папа! Папочка! – Но тут же испуганно останавливается: – Ой, это не папочка… Это какой-то черт…
Лёдя опускается перед дочкой на корточки, распахнув для объятия руки:
– Нет, это твой папа чертовски соскучился по своему ангелочку!
Дита, удостоверившись, что это действительно папа, бросается ему на шею:
– Папочка! Ты к нам не ехал и не ехал, и мы сами к тебе приехали!
– Умницы! – Он целует жену и дочь. – Я так без вас тосковал!
– Бедненький папочка! Плакал, наверное?
Дита гладит его по щеке, и у отца действительно наворачивается слеза. С Дитой на одной руке он подходит к Лене и второй рукой обнимает ее:
– Ну, здравствуй, родная!
Лена прижимается к мужу, целует его.
– Мама, мама, какие у папы рожки выросли!
Лена и Лёдя неловко посмеиваются: ребенок невольно озвучил их потаенные страхи. Лёдя снимает свое чертовское украшение.
– Все, спилили рожки! Леночка, что же ты не телеграфировала? Я бы встретил…
– До последнего дня не знали, будут ли билеты. И хотелось сделать сюрприз…
– Сюрприз удался! – заверяет Гутман – Давайте знакомиться. Давид Гутман!
– Ой, Лёдя столько писал о вас, что, кажется, мы уже знакомы сто лет…
– И про вас он много рассказывал… Вы в Москву надолго?
Лена очень удивляется:
– Что значит – надолго? Семья должна быть вместе всегда.
– Какое счастье! – восклицает Гутман. – Этот тип больше не будет храпеть у меня в ногах!
Напрасно потом Гутман клялся, что он погорячился и что Лёдя с семьей могут хотя бы первое время пожить у него, и гостеприимная жена Гутмана тоже убеждала, что в их доме места всем хватит, как говорится – в тесноте, да не в обиде… Нет, Лена твердо настояла на том, что семья должна жить своим домом.
Лёдя назанимал у Гутмана и друзей-артистов сумму денег и снял комнату на Чистых Прудах. Здесь и потекла размеренная семейная жизнь: Лёдя целыми днями пропадал в театре, Лена днем занималась Дитой, а вечером, порой даже ночью заботливо встречала мужа, неоднократно разогревая ужин к его приходу. Когда же в театре выпадал редкий выходной, все семейство прогуливалось по бульвару вдоль пруда, где уже начал сходить лед и появились лебеди. Дита кормила чинно плавающих птиц крошками.
Режиссер Гутман все порывался поставить пьесу Маяковского, которая называлась забавно и непонятно – «Мистерия-Буфф». Маяковский уже сам ставил ее как режиссер, но Гутман видел это историю по-другому, по-своему. Лёде в этом спектакле была обещана большая роль. Но пока что он по-прежнему маялся со старой ролью – рогатого чертика. И ломал голову, как бы сыграть Саваофа.
В кабинет Гутмана врывается артист Плинер и с порога заявляет:
– Все! Я отказываюсь играть Саваофа!
– Почему? – удивляется Гутман.
– А вот, полюбуйтесь!
Плинер бросает на стол записку. Гутман недоуменно берет ее, читает текст, нацарапанный печатными буквами:
– «Если будешь играть бога Саваофа, изобьем до смерти! Истинные верующие».
Плинер исполнен благородного возмущения:
– Я нашел это сегодня в кармане пальто! А вчера – на столе в гримерке!
– Николай Иванович, смешно бояться каких-то глупых шутников…
– Это не смешно! И это не шутники! Это фанатики! Если вы такой храбрец, играйте сами! – Плинер, хлопнув дверью, убегает.
Гутман задумчиво смотрит ему вслед.
А в кабинете появляется не скрывающий радости Лёдя:
– Ну что, сработало?
– А-а, так это твои дурацкие шуточки?
– Искусство требует жертв!
– Но не таких же. Старика чуть родимчик не хватил!
– Ну, прости, ну, я только один спектакль сыграю – и покаюсь.
– Что тебе даст один спектакль? Ради чего весь сыр-бор?
Лёдя по-детски мечтательно улыбается:
– А ты не понимаешь? Я хоть раз хочу искупаться в большой роли! Потом можно снова терпеть и ждать…
Гутман тяжко вздыхает:
– Мальчишка! – И грозит пальцем: – Но потом Плинеру в ножки упадешь и прощения попросишь!
Лёдя клятвенно ударяет себя в грудь:
– Упаду и попрошу!
И вот Лёдя на сцене – уже в образе Саваофа – раскланивается, убегает и вновь выходит на поклоны. Зал устраивает ему овацию. Сопровождаемый не смолкающими аплодисментами, он уходит за кулисы.
А здесь его поджидает Олечка. С букетиком цветов.
– Браво! Браво! – восклицает она.
– Ты?.. – замирает Лёдя. – Зачем ты здесь?
– Чтобы поздравить тебя! Это первые подснежники… Ты не рад?
– Рад, конечно… Но…
Олечка, не давая ему ничего сказать, оттягивает его бороду:
– Никогда не целовалась с Саваофом! – И страстно целует его. – М-м, это божественно!
Лёдя вырывается из ее объятий:
– Не надо! Олечка, поверь, мне плохо без тебя…
– И мне без тебя ужасно!
– Но у меня – семья, я же тебе все объяснил.
Но ты не объяснил, как мне без тебя жить! Без твоих рук, без твоих губ…
Олечка шепчет это, все более страстно обнимая и целуя Лёдю.
И он не выдерживает, хватает ее на руки и уносит куда-то вглубь декораций.
