Обнимаю малыша, говорю ему спокойной ночи и убираю рисовальные принадлежности. Складываю посуду в посудомойку, слушая, как Грета читает сказку, а Пер-Юнас храпит перед телевизором. Не в силах больше оттягивать момент встречи, выхожу и сажусь к костру напротив молодой пары, ноги дрожат от нежелания так сильно приближаться к тому, что мне в этой жизни не суждено.
Поддерживаем костер, чтобы дым отгонял комаров. Айлу время от времени сгоняет их с лица Эйи и гладит ее по животу. Ему не терпится стать отцом.
— Жаль, что ты не останешься в Гавте, стал бы воспитателем нашего малыша в саду.
Айлу говорит резко и прямо, но все равно немножко в шутку — думает наверняка, что я ревную. Пытаюсь искоса разглядывать лицо Эйи — ее голова лежит у Айлу на коленях — и вспоминаю дословно все, что она мне сказала на этом самом месте, когда мы с ней увиделись в первый раз. Наверное, она рассказала мне, что из-под земли к ней стремится ребенок, потому что не была уверена, примет ли его Айлу. Я был для нее просто деревом — в дупло можно прокричать тайну, которую уже невыносимо держать в себе.
— Да, жаль.
— Мы будем скучать по тебе.
Слова Айлу удивляют меня. Он так говорит, потому что думает, что мы больше никогда не увидимся? Эйя садится и смотрит на озеро. Сжимает руку Айлу и с трудом сдерживает зевок. Сдувая прядь с лица за ухо, ветер ласкает и ее волосы, и березу во дворе, и поверхность воды.
— Может, окунемся?
Мы оставляем все, кроме нижнего белья, у костра, и вместе молча идем к воде. Эйя поддерживает Айлу, помогая зайти в воду по коварным скользким камням. Один за другим мы погружаемся в тишину, темноту и холод. Вода сильно давит на веки и барабанные перепонки. Здесь нет ни комаров, ни взглядов — здесь мы все одинаково одиноки. Вынырнув, чтобы глотнуть воздуха, я вижу, что мы довольно далеко друг от друга. Раздается плеск воды. Будущие родители воссоединяются в теплом объятии, а я снова ухожу под воду. Кожа горит, глазам, ушам и легким уже невыносимо, и тогда я сдаюсь и возвращаюсь к людям.
Они уже подходят к дому, Айлу обнимает Эйю за плечи, они идут медленно и успевают обсохнуть — только с волос Эйи все еще капает вода. Забираем одежду в дом. Эйя вся в мурашках, гусиную кожу комарам не прокусить, мышцы напряжены от холода. Она поворачивается ко мне, и я пытаюсь забыть ее, пока еще могу видеть.
Эйя и Айлу принимают душ вместе после меня, чтобы сэкономить горячую воду. Лежу под пледом на диване, слушаю их болтовню и тихий смех. Мне становится легче думать о том, что они — отдельно, когда я представляю себе, как красиво переплетаются их тела. В гостиной нет штор, но я нормально не спал уже несколько ночей, поэтому, несмотря на белые ночи, глаза закрываются сами. Я погружаюсь в милосердную дрему.
Юн-Эрик повторяет мое имя, пока я наконец не отзываюсь.
— А ты скоро проснешься?
Времени уже десять часов, семья успела уехать в горы убирать ограждения с загонов. Айлу остался в деревне из-за подвернутой ноги, малышу тоже разрешили остаться, чтобы он мог попрощаться со мной. То есть последним, что я запомню про Эйю, станут все-таки капли воды в волосах, стекающие с шеи на покрытую мурашками спину, напряженные мышцы, поддерживающие хромающего Айлу. Запомню серьезный, встревоженный взгляд, сказанные в приступе незаслуженного мной доверия слова о том, что кто-то скоро появится на свет.
Воздух полупрозрачный, ветер колышет березы по другую сторону дороги, сгибая их в сторону озера, которое временами белеет, когда в нем отражаются облака. Айлу заново варит кофе и отрезает мне несколько ломтиков сыра, Юн-Эрик тоже берет себе кофе, но в основном, чтобы размачивать в нем сыр. Мы сидим за столом на кухне и смотрим в окно.
— Что скажешь, Юн-Эрик? Хочешь ведь, чтобы Оскар остался здесь в Гавте? Может, он навестит нас в Лонгчерне зимой.
Юн-Эрик отворачивается. Расставание не дастся парнишке легче из-за слов Айлу. Мы вместе пьем кофе, слушаем тиканье часов и смотрим на озеро — этого более чем достаточно. Но Айлу не унимается:
— И вообще заезжай на Новый год, посмотришь оленей.
— Можно тебя на пару слов? — спрашиваю я.
Айлу берет чашку, мы выходим, прикрывая за собой дверь. Внизу склона, за дорогой, белеет озеро, вода высокая, заливает каменистый берег.
— Ты меня в Лонгчерн зовешь, потому что тебя совесть мучает? Из-за того, что Юн-Эрик так расстроился, когда ты сказал ему, что я сюда больше не приеду? Рано или поздно нам все равно придется расстаться.
Айлу хромает еще сильнее, чем вчера — а я даже не спросил, как он умудрился так подвернуть ногу.
— Да не переживай ты, нам всем приятно, что ты у нас гостишь. Но теперь уже пора на автобус, пока ты не стал членом семьи.
Да какой там член семьи, кроме Юна-Эрика меня тут вообще никто не знает, с чего бы им было приятно, что я у них в гостях? Какое я вообще имею право на их радушие?
