Не понимаем при этом, каким образом английский ориенталист, столь усердно выискивающий литературные источники Геродотовой истории, пропустил самый важный, «Персы» Эсхила. Действительно, если можно с некоторым основанием говорить о зависимости Геродота от предшественников, то драма «отца трагедии» представляет наиболее ясные свидетельства таковой зависимости: та же самая основная мысль о непременной наказуемости высокомерия, многие общие черты в развитии этой мысли, почти тождество в суждениях Фемистокла у историка, с одной стороны, у вестника и Дария у драматурга (Эсхила) – с другой, общий поэтический колорит изображения исторических событий – все это сближает историка с поэтом неоспоримо и вынуждает рассматривать Геродота как выразителя воззрений той части афинского общества, которая в эпоху Перикла продолжала пребывать в миросозерцании традиционном: трагедия «Персы» поставлена была на афинской сцене, по всей вероятности, не позже 472 года, а издание Геродотовой истории относится, во всяком случае, ко времени после 428 года. По этому вопросу мы высказались в первом предисловии и здесь отмечаем только существенный пробел в аргументации Сэйса.
По словам критика, Геродот упоминает прозаиков только тогда, когда может или желает выставить их в смешном виде, унизить в мнении читателя. На самом деле и это не так. Скилака из Карианды, вероятно впервые познакомившего современников с некоторыми частями Индии, Геродот называет вовсе не за тем, чтобы изобличить его невежество или лживость (IV, 44). Относительно самого Гекатея у Геродота имеются известия, прямо свидетельствующие о политической мудрости предшественника и о точном знании положения дел в Ионии и персидской монархии (V, 36. 125). В другом месте историк передает рассказ Гекатея из истории Аттики (VI, 137) без всякого опровержения или возражения. Интересно, что обо всех таких случаях английский критик считает нужным умалчивать, что было бы уместно разве в страстной полемике, но не в критической объективной оценке древнего писателя. С полемической же целью Сэйс старается убедить читателя в возможно большей зависимости «отца истории» от письменных источников, чтобы тем самым сокращалась до минимума та доля известий, которою историк обязан был собственным путешествиям, личному наблюдению или рассказам очевидцев. Наконец, критик без достаточного основания предполагает существование двух, следовавших во времени одно за другим изданий Геродотова сочинения, – предположение своеобразное и также небезразличное для общей тенденции критика. Если древний историк имел достаточно времени и досуга для того, чтобы издать дважды свой труд, то понятно, потомство с большим правом может предъявлять к нему строгие критические требования. Если бы действительно было так, то, можно сказать наверное, автор не оборвал бы истории эллино – персидской распри на второстепенном событии и довел бы свое повествование до заключения этой борьбы, т. е. до 466 года; ведь критик Геродота сам не отрицает того, что конечною целью всего труда было для автора изобразить борьбу эллинов с варварами. Потом, с такой же уверенностью можно сказать, что в этом случае мы нашли бы в труде Геродота гораздо больше возражений, подобных тем, какие теперь находятся в книге VI (43), а также, быть может, и больше единства и последовательности в изложении. Совершенно соглашаясь с гипотезой первоначального составления Геродотом разрозненных заметок, мы из чтения труда его в настоящем виде выносим впечатление неоконченности не только, так сказать, внешней, но и внутренней; особенно арифметические вычисления носят на себе характер спешности и непроверенности. Заключительная глава всей истории о суровости персидской территории и о находящейся в связи с ней доблести персов приставлена слишком механически, по всей видимости с целью заключить изложение упоминанием не отдельного факта, не имевшего решающего значения, но каким‑либо общим соображением, согласным с руководящей мыслью автора о суетности земного величия.
