Все эти перипетии мы приводим для доказательства того положения, что в условиях классовых противоречий возникала мысль о необходимости разорвать цепь, связывающую мужика с помещиком. Основа этой мысли лежит в тяжелом экономическом положении крестьянства, которое толкает его силой разрубить создавшееся противоречие, а отзвуком нажима крестьянской массы — нажима глухого, бесформенного, но грозного, являются боязливые и сентиментальные рассуждения в помещичьей и правительственной среде. Для помещика становится ясным невозможность и даже невыгодность удержания крестьянства в состоянии прикрепления. Дворянская среда боится крестьянской массы, но, с другой стороны, ищет для себя наиболее выгодного выхода. Этот выход — безземельное освобождение. До нас дошли лишь отрывки дворянской идеологии этого периода, потому что сильно крепостнически настроенное, полонизованное дворянство Белоруссии не имело поводов к изложению своих мыслей и настроений. Но, может быть, очень верным отзвуком идеологии, по крайней мере более размышляющей части дворянства, является дошедший до нас мемуар графа Иринея Хребтовича, владельца Щорс и Вишнева, потомка последнего канцлера. Это — относительно очень либеральный помещик, имевший возможность в течение полустолетия наблюдать за крестьянином, освобожденным предком землевладельца от барщины и поставленным в положение арендатора и наемного батрака. Хребтович в своем мемуаре, относящемся к 1846 г., решительно утверждает, что поставленный в положение арендатора, крестьянин являет собою соотношение, свойственное образованной Европе, а с другой стороны такое положение крестьянина очень выгодно для помещика. Крестьянин по выгодной для помещика цене принужден брать землю в аренду, но доходов от земли крестьянину не хватает и он, тоже по выгодной для помещика цене, продает свой труд, в крестьянине появляется стремление поисков заработка, растут потребности. У помещика забот меньше, а доход больше, что граф доказывает с цифрами в руках на примере собственного имения.
Это — только логически обоснованная мысль, которая проскальзывает и у других дворян, раз они начинают сознавать безнадежность дальнейшего удержания крепостного права.
Но вообще надо помнить, что дворянская среда крепко держалась за крепостное право, а если впоследствии она и пошла на уступки, то, как увидим, настаивала на сохранении всей земли за помещиками, т. е. отстаивала такой принцип, который даже либеральные великороссы считали более гибельным, нежели крепостная зависимость. Однако, белорусы могут быть удовлетворены тем сознанием, что в интеллигентной среде, близкой к народу, в среде мелкой застенковой шляхты или безземельной, крепостное право вызывает определенно отрицательное отношение, и из среды этой белорусской по духу интеллигенции раздались первые призывы к смягчению крепостной зависимости, первые указания на то, что крестьянин является таким же человеком, как и его пан, и первые мечты о будущем равенстве мужика и пана. Об этих писателях-белорусах речь будет идти в следующей главе, посвященной зачаткам национального возрождения.
Мы уже говорили о том, что в конечном итоге правительство должно было, под влиянием донесений с мест о волнениях в крестьянской среде, среди паллиативных мер, более серьезно приступить к крестьянскому вопросу в Белоруссии. Это была первая серьезная мера для всей России, примененная там, где положение вещей было особенно безнадежным.
Формальным поводом для приступа к делу был доклад витебского губернатора Львова об ужасном положении крестьянства. Он указывал и на причину его, заключающуюся в отягощении помещичьих крестьян несоразмерными повинностями в пользу владельцев, и давал совет хотя бы в слабой мере обеспечить крестьянскую собственность и свести повинности крестьян до размера, определенного законом, т. е. к трехдневной барщине. Ответ Львова был передан на заключение министру государственных имуществ гр[афу] П. Д. Киселеву. В своей записке, поданной государю, гр[аф] советовал приступить к составлению «положенных инвентарей всем повинностям», которые крестьяне обязаны отдавать своим помещикам. Но так как сразу нельзя было ввести инвентари повсеместно, Киселев советовал на основании закона брать в опеку имения помещиков, разоряющих своих крестьян и вводить здесь немедленно инвентари. Записка гр[афа] Киселева была передана в так называемый комитет западных губерний (это был, собственно говоря, комитет вообще об улучшении участи русских крестьян). Комитет одобрил мысль Киселева и государь 27 марта 1840 г. положил резолюцию на журнале комитета: «Полагаю, что можно решительно велеть ввести в помещичьих владениях те инвентари, которыми само правительство довольствуется в арендных имениях. Ежели до сего будет некоторое стеснение прав помещиков, то оно касается прямо и крепостных людей и не должно отнюдь останавливать благой цели правительства».
