— Хочешь не хочешь, а пошлют воевать — куда денешься?
— Надо стараться не думать об этом, — сказал Илья. — Жить все равно хочется.
— Да… — Саня вдохнул вечерний воздух, вливавшийся в открытую форточку. За окном начиналась не улица, а даль, бесконечность, которая была непонятна, но звала его, ибо никогда еще он не был так полон тревожного, бессознательного ощущения бытия. Он рос, тянулся вверх, все еще летал во сне.
— Если хочешь, оставайся с нами, — сказал он. — Только… на войну возьмут.
— Так или иначе возьмут. Я не боюсь… Как хорошо мама поет!
Во дворе играла шарманка на мотив: «Разлука ты-ы разлука, чужая сто-о-рона…» Попугай шарманщика вытягивал из ящика билетики с предсказанием счастливой судьбы, и женщины брали билетики из его клюва.
Илью провожали всей семьей. Братьям — развлечение: сутолока, вокзальные огни, много цветов. Да и проехаться на извозчике — это бывает не каждый день. А главное, Илья опомнился, выбросил блажь из головы.
У магазинов кое-где выстраивались хвосты. Ушла в прошлое пора, когда рыбы дешевой, даровой было хоть завались, и хлеб дешевый, и вишню да желтослив для варенья за гроши покупали двуручными корзинами, и молока да творога бери за копейку! Все дорожало. А спекуляция… Спекулянтов в газетах называли мародерами тыла, негодяями, немецкими агентами, «„патреётами“ из буржуазной среды», и иным запрещали проживание в Астрахани, которая была объявлена н а п о л о ж е н и и ч р е з в ы ч а й н о й о х р а н ы. Но в тех же газетах говорилось, что спекулянты покрупней отделываются штрафом или тремя месяцами тюрьмы, а взяточники — удалением со службы. Гуляева исподволь сушила сухари: времена наступали смутные.
Илья уезжал невеселый, хмурился. Володе этого было не понять: ехать куда бы то ни было — лучше ничего нет! Но при этом он вновь вспомнил Шурочку…
Дорогой Илья все же старался отвлечься, стал задирать Володю, тот в ответ тузил его кулаками, и братья заулыбались.
— Скажи, чтоб мать слушались, — сказала мать, когда они остановились у вагона.
— Мать слушайтесь, — уныло повторил Илья. — Они меня «теткиным сыном» зовут, — пожаловался он. — Знали бы, как жить у чужих!
— Ладно, Илюшка, не сердись, — сказал Санька. — Нам сочинение на дом зададут, а ты далеко. У тебя слог хороший.
Санька не льстил. Илья был великий мастер писать сочинения. Он и письма присылал такие, что они порой трогали даже закаменелые сердца братьев.
— Ну, пиши нам, Илюша, хоть раз в неделю, — сказала мать.
— Ладно, — он смотрел по сторонам, будто ждал кого-то.
— Береги себя, — наставляла мать.
— Ну понятно…
По перрону бежала девушка. Вова узнал ее. Та самая гимназистка.
— Здравствуйте, — она запыхалась. — Я боялась, что опоздаю.
— Здравствуйте, — сказала мать.
— Познакомьтесь, — сказал Илья.
— Вера.
Саня подал руку, сказал галантно:
— Меня зовут Александром.
— Какие все загорелые! — восхитилась она.
Илья взял ее за локоть и отвел к соседнему вагону. Алешка посмотрел на Саню, скривился:
— Кавалер!
У соседнего вагона — Ставицкий в военном обмундировании, с чемоданом в руке, неразлучный друг его Лариков и еще какие-то хорошо одетые люди. Ставицкий удивился, пожалуй даже обрадовался Илье с Верочкой, подал руку.
— Уезжаешь? И я. Получил назначение в Действующую армию, — сказал он, улыбаясь и осторожно оглядываясь. — Это мои мама и папа. — Мама и папа выделялись в толпе. У них были молодые породистые лица. Приятные. Бледные. Видно, эти двое волновались за своего Юрочку. Илья кивнул, те поклонились. — В городе стало скверно, — вновь, торопясь, заговорил Ставицкий. — Губернатор и наказной атаман астраханского казачьего войска устанавливают твердые цены и публикуют обязательные постановления, а торгаши продают товары из-под полы, и, несмотря на обыски и аресты, армия спекулянтов не уменьшается. Нет, всего этого лучше не видеть!
Илья с любопытством посмотрел на Ларикова: а что думает по этому поводу его отец, рыбопромышленник? Или промышленники не имеют отношения к спекуляциям? Про себя он отметил еще, что Ставицкий называет казачьего атамана полным званием. В военной школе выучили!
Паровоз загудел. Илья, схватив Верочку за руку, кинулся к своему вагону. Верочка вдруг обняла Илью и поцеловала, и он прыгнул на площадку вагона.
Поезд умчал Илью, и мать, отирая слезы, сказала:
— Нужда проклятая!.. А вы — глупые. Не знаете, каково жить в неродной семье.
Верочка пошла с ними. На одном из перекрестков простилась.
Санька сказал:
— Прилип Илюшка, присмолился к барышне… А она мне нравится!
И, задумавшись, вытащил из кармана и стал жевать «закис» — такую упругую массу: прилепи ее к стене — держится, а после снова жуй, покуда не надоест.
Барышня не пропала, как комета в небе, след ее не затерялся, нет. Выпал снег, в городе замерзли лужи, пруды. Пора катанья на салазках, на коньках. И вот она явилась, горя щеками, глаза весело блестят — словно праздник вошел в комнаты, осветил углы.
