Автором «Ульяны Терентьевны» был украинский писатель Пантелеймон Кулиш. Лев Николаевич был не одинок в своем мнении об «Ульяне Терентьевне», хотя это и не приходило ему в голову. Не знал он, что Тургенев писал о ней Некрасову: «…это — нашего поля ягода — старая погудочка на новый лад», а в следующем письме, после появления «Детства»: от автора «Ульяны Терентьевны» «до Толстого (Л. Н.), как от земли до неба…» (Тургенев усвоил мнение Некрасова, что «Л. Н.» — это и есть Николай Николаевич Толстой).
Лев Николаевич с нетерпением ждал девятую книгу «Современника». Книга пришла. Толстой прочитал свой роман в журнале. Впечатление было: повесть «изуродована до крайности». Толстой сразу же заметил исчезновение слов о том, что горе бабушки «перешло в ярость и злобу на людей и на Провидение» и что потрясенная горем женщина «проклинала Бога». И многое другое бросилось в глаза. С досады он напился чихирю.
Вскоре — был уже ноябрь месяц — он получил от Некрасова ответ на его просьбу о деньгах. Увы, ответ был отрицательный и лишь на будущее давал надежду. Суть сводилась к тому, что в лучших журналах «издавна существует обычай
Как ни соблазнительны были обещания высокого гонорара и как ни радостны похвалы, успех, они не погасили досады и даже негодования Толстого. Он недоволен был названием «История моего детства» вместо простого: «Детство», как было у него, и подзаголовком «повесть» вместо «роман», хотя сам нередко называл свою вещь повестью. (Спустя четыре года, в отдельном издании, он сохранил и название, и подзаголовок, которые дали в «Современнике».) Не теряя времени, горячась, он написал Некрасову. Колеблясь, перечитал и порвал листок. Через девять дней Лев Николаевич вновь излил свой чувство в письме к редактору.
Послание кончалось обычною формулой вежливости! «Имею честь быть, Милостивый Государь, ваш покорнейший слуга», однако ничего покорнейшего тут не было. Напротив, письмо начиналось выражением «крайнего неудовольствия» и все было пропитано им. Редактор не выполнил ни одного из условий, поставленных автором, и все в рукописи изменил, «начиная с заглавия». «Жалкая изуродованная повесть», — жаловался Толстой. Он прочитал ее «с самым грустным чувством». «Или редакция положила себе задачею как можно хуже изуродовать этот роман, или безконтрольно поручила корректуру его совершенно неграмотному Сотруднику».
Он не в состоянии перечесть всех перемен, так много их, не говоря уже «о бесчисленных обрезках фраз без малейшего смысла, опечатках… дурной орфографии, неудачных переменах слов
Некоторые из нелепостей его просто обескуражили.
Словом, читая свою вещь в печати, он «испытал то неприятное чувство, которое испытывает отец при виде своего любимого сына, уродливо и неровно обстриженного самоучкой-парикмахером». «История моего детства» «по справедливости принадлежит» не ему, «а неизвестному сотруднику редакции».
Лев Николаевич и это письмо не отослал. Оно было слишком жестким. И в нем было много преувеличений, которые он скорее почувствовал, нежели сразу осознал. Осознал поздней. «Обрезков фраз без малейшего смысла» оказалось не так много, как представлялось вначале. «Дышали» вместо областного «двошали» сам оставил в позднейшем тексте. Конечно, многое и в самом деле было непостижимым. Он не знал, что и вздорная перемена «образка моего ангела» на «портрет» матери, и замена истории любви Натальи Савишны ничего не говорящей фразой, и пропуск слов в описании горя бабки были плодом вмешательства цензуры. Он видел только одно: повесть понесла урон.
