Они сели играть. Подувал ветер, залетая в палатку и донося веяние весны. Лев Николаевич повел наступление, взял пешку, но где-то просмотрел и потерял коня. Игра стала неравная, и он, как ни оборонялся, ни напрягал внимания, получил мат. Раздосадованный, он смахнул ладонью оставшиеся на доске фигуры и начал ставить их для новой партии. Он ставил их и за Яновича, и тот, усмехаясь, следил за его приготовлениями. На этот раз Лев Николаевич играл белыми. Вокруг была удивительная тишина, никто не входил, не слышно было ни криков, ни разговоров, жизнь словно остановилась. И в этом остановившемся безмолвии Лев Николаевич осмотрительно передвигал фигуры. Но выиграть не удалось. Ничья.
— Сыграем еще одну, — сказал Толстой. Ему не терпелось уравнять счет.
Стемнело, кто-то молча, беззвучно внес свечи. Партия оказалась длинной, затяжной. Бывают такие партии, что им будто и конца нет. И все же… все же Толстой домучил своего противника, загнал его короля в такое положение, когда мат стал неизбежен.
Лев Николаевич потянулся сладко, до хруста в костях. Трудная была партия.
— Теперь еще одну, контровую и последнюю! — сказал Янович, в котором также проснулся азарт.
Они сыграли контровую — и опять ничья.
— Так мы до утра будем играть. Ладно, я ставлю бутылку вина, — сказал Янович. Он вышел, а затем вернулся с бутылкой вина. И они пили, перебирая подробности этого похода, переносясь в мирную жизнь. Москва, Тула…
Лев Николаевич выглянул наружу. Небо было усеяно звездами. Ясно, отчетливо был виден раскинувшийся по небу Млечный Путь. Вон и Полярная звезда… Только тут ему в голову ударило: надо было в семь вечера заступить в караул! Он посмотрел на часы: одиннадцатый. Как мог он забыть? Боже!..
Янович вышел за ним вслед.
— Послушай, Янович, — сказал он, — я более чем на три часа опоздал в караул!
— Теперь поздно, — ответил Янович. — Теперь лучше дома сидеть. Отчего ты мне не сказал! Я бы напомнил.
Он остался дома, но спал дурно, беспокойно, ворочаясь с боку на бок. Во сне ли, наяву ли, ему казалось, он слышит вой шакалов, прогнанных со своих мест войной.
Утром он умылся и пошел к Алексееву. Алексеев был хмур, не дослушав, сказал:
— Идите и объясняйтесь с Олифером! Он вчера вечером сопровождал полковника Левина на поверке караула и, не застав вас, чувствовал себя прескверно! Он взбешен. Да и Левин тоже. Как вас угораздило!
Он надеялся, что это тихое светлое утро несколько умиротворит Олифера. Но где там! Олифер, увидев его, просто затрясся, задохнулся от негодования, у него набрякли, налились кровью щеки, и он едва выталкивал из себя слова.
— Безобразие!.. Позор!.. Честь… Обязанности… Стыдно перед солдатами!.. — И что-то еще в том же роде. А в заключение: — Полковник распорядился… Идите к себе и ждите.
Ровно через полтора часа за ним прислали молоденького прапорщика, и тот повел его в канцелярию дивизиона. Там дали ему прочитать приказ об его аресте. Приказ гласил:
«Командующему дивизионом Батарейной № 4 батареи 20-й Артиллерийской бригады Господину поручику и Кавалеру Агалину. По приказанию Г. Начальника Артиллерии Чеченского отряда арестовывается командующий батарейным взводом фейерверкер 4-го класса Граф Толстой. Посему покорно прошу Ваше Благородие отправить Фейерверкера Графа Толстого, с дежурным по дивизиону, в 5-й батальон Чернышева Полка, где по распоряжению начальства он и должен содержаться под арестом впредь до приказания». И подпись, число: «Командующий 6-ю орудиями Штабс-Капитан Олифер. 7 марта 1853 г.».
Александр Павлович Оголин, который в приказе назван был Агалиным, лишь посмотрел на Толстого, точно в свое оправдание пробормотал: «Ладно уж» — и досадливо махнул рукой. Тот же прапорщик повел Толстого в 5-й батальон, приговаривая:
— Грех да беда на кого не живут! Такое дело…
— Да вы не утешайте меня, — сказал Лев Николаевич.
И вот он сидел в полуразрушенной сакле, охраняемый часовым, точно какой преступник, не зная, что делать от скуки, а издали вдруг донесся стук барабанов и звуки полкового оркестра, сперва игравшего маршевую музыку, а затем туш, и снова туш… Лев Николаевич понял, что это раздают Георгиевские кресты. У него сжалось сердце. Не видать ему теперь креста. Во второй раз рухнуло! Не везет фатально. Надо немедленно, не дожидаясь производства, выйти в отставку! Завтра же! Стыдно вернуться юнкером, хотя и бумага с юнкерством где-то застряла. Удачи нет и не будет. Не состоит ли жизнь на три четверти из суеты, из ненужных, бессмысленных усилий, которые только кажутся нам нужными, необходимыми? Вот и служба на Кавказе ничего не принесла, а ведь с ней связаны были надежды. Молодость прошла без толку!
Звуки оркестра, как шум прибоя, стучали в уши, раздражающе стучали, и виделась поляна, свет солнца, торжественные и веселые лица солдат. Зачем они с такой силой бьют в барабаны? От этой звонкой дроби у него стоял гул в ушах. И тоска в груди. Тоска отверженного, Он должен бы быть там, на поляне.
Он прошелся по конурке. Шаг, другой. Стены, пропитанные сыростью. Склеп какой-то.
