Гуляевы остановились перед подъездом, который был знаком только матери с Санькой. Здесь жила родственница их, двоюродная сестра матери. Она ахнула, отворив дверь. Мать прочла на ее лице испуг, по отступать было поздно. Из комнаты вышли две девочки лет пятнадцати и двенадцати, чистенькие, в белых блузках. Мать опустилась на стул, развязала платок. Потом сестра увела ее для разговора. Братья Гуляевы рассматривали обстановку и девочек. Алешино внимание привлекли писанные маслом картины в золоченых рамах, большой шифоньер… А Володьку более всего восхитило, что тут же в квартире уборная, да теплая, чистая, и даже с туалетной бумагой в ящичке, чего он никогда не видел.
Они освоились быстро, мальчики на время забыли о пожарах, о стрельбе. Пока женщины хлопотали на кухне, Санька усадил старшую из девочек в кресло, велел закрыть глаза и начал издали гипнотизировать. Он выделывал руками разные пассы, потом подошел, наклонился и поцеловал ее в губы. Алешка при этом внезапно распрямился, точно пружина, ожидая взрыва, но девочка, вскочив, засмеялась и погрозила Саньке пальцем. Тогда Алеша набрался смелости и сказал:
— Давайте сыграем во что-нибудь.
— В карты, — сказал Володька, и Алеша грозно посмотрел на него.
— В фанты, — сказала младшая из девочек.
— С поцелуями? — спросил Санька.
— Конечно, — уверенно ответила старшая.
А Володьке сунули в руки альбом для рисования, цветные карандаши, но его разморило в тепле, и он заснул. Он проспал до позднего вечера. На ночь мать перенесла его на тюфяк и положила рядом с Алексеем. Саньку устроили на раскладушке.
На рассвете братья услышали гул пушек. Дребезжали стекла от дальних разрывов. Было тошно слышать, как пушки стреляют по Крепости. Утром хозяйка дома, приютившая Гуляевых, принесла слух: будто бы к казакам подошло подкрепление с Урала и привезли шестидюймовые орудия.
— Ожидается штурм Крепости, — сказала она.
Мать перекрестилась при этих словах и зашептала что-то, хотя ранее незаметно было, чтобы она произносила молитвы.
Бои в городе не затихали уже вторую неделю. Начался голод. По уверениям казаков, на Артиллерийской пожары удалось потушить и, судя по приметам, дом, где жили Гуляевы, не сгорел. Санька не раз пытался пройти к дому, но казаки не пускали его.
Родственница каждый день упрекала мать:
— И чего ты оставила калачи?! Вещи забрала, но вещами сыт не будешь.
— Не думала, что это надолго. Я детей спасала, а калачи — разве до калачей было?
— Нет, очень глупо ты поступила, — настаивала родственница, — сейчас они бы в самый раз пришлись.
Ночью Вовка увидел, как родственница тайком подкармливала своих дочек, а накануне сама говорила, что запасы кончились.
На следующий день она завела тот же разговор:
— Калачи-то, может быть, и не сгорели. И селедка у тебя, ты сама хвастала…
Мать, не говоря ни слова, надела пальто, повязалась платком — и в дверь. Санька, схватив свою шинель реального училища, кинулся за ней. В комнату ворвался морозный воздух.
Но Алешку с Вовкой родственница не пустила, заперла перед ними дверь.
— Без вас обойдутся, — сказала она. Алешка лишь посмотрел на нее, сдвинув брови.
Из квартиры на первом этаже вышла женщина, сказала Гуляевой:
— Куда ж вы пойдете, такой ад кругом! Оставайтесь у нас. Чем богаты, тем и рады.
На улице было ветрено, летал колючий снег. Стрельба была ожесточенная, казалось, пули свищут протяжней и злей обыкновенного. Все же они добрались до угла Тарасовской, но тут казаки преградили им дорогу.
— Это на верную смерть идти, — сказали казаки.
Мать с Санькой понимали, что это правда, и повернули назад, отчасти научившись по звуку определять, далеко ли летит пуля.
— Не вышло, — сказал раскрасневшийся на морозе Санька, сняв шинель и засовывая в рукав свое старенькое кашне. — Какие там, к черту, калачи! Обуглились давно. О-буг-ли-лись!
Как ни томил голод, втайне он радовался, что ушел из-под пуль и вновь — в тепле, за толстыми стенами здания.
— А некоторые гимназисты участвуют на стороне офицеров, — сказала младшая из девочек.
— По глупости, по неразумию, — ответила мать Гуляевых.
Отужинала мать с детьми у женщины с первого этажа, что позвала ее. Тут были бедные люди, с ними было просто.
…В эту ночь пушки грохотали остервенясь, и мать проснулась первая, а за нею, один за другим, сыновья. Они поняли, что это и есть штурм, и кучкой сбились в гостиной. На улице было темно, пустынно, словно она была совсем непричастна к событиям ночи. Возможно, и девочек разбудил гром пушек. Или им передалась великая тревога, объявшая семью их родственников и постояльцев? Так или иначе, девочки поднялись до света и, прибрав волосы, прибежали из своей спальни; обняв Гуляеву, они прижимались к ней; они вздрагивали от звуков выстрелов и от этих разрывов, быть может означавших конец всему…
Пушки смолкли наконец. Рассвело. Взошло багровое солнце. Санька первый выскочил на улицу, полуодетый, и прибежал запыхавшись:
— Тихо. И людей не видать!
