По набережной зацокало, загрохотало. За конскими гривами и хвостами не сразу можно было разглядеть толпу новобранцев. Те двигались нестройно, вяло, да и казаки лениво раскачивались в седлах, наблюдая лишь для порядка. Не так шли в четырнадцатом году, в начале войны: бойко шли, с песнями, румяные, хмельные. Думали: ненадолго идут, замахивались на витрины немецких магазинов… Надоела война горше горького, и только дети еще играли в войну. В войну да в казаки-разбойники…
Споры смолкли, раненому что-то там приложили ко лбу, и бродячие компании разошлись в разные стороны. Но Саня был угрюм и, лишь пройдя квартал, поднял голову, посмотрел на своих.
— Верьте, ребята, никогда я не ходил с кастетом. Вы сами знаете…
— Знаем, — ответил Слава Бельский.
— Черт меня дернул схватиться с ним, — сокрушенно сказал Саня.
Он давно снискал уважение улицы, и не только потому, что считался силачом. За последний год у Саньки появилось много книг и журналов, которые ему натаскали друзья по реальному училищу из более обеспеченных семей.
— Брось ты об этом думать! — сказал Слава, тяготясь Санькиным унынием. И если у кого были сомнения, то они рассеялись.
На углу к гуляевской компании пристал Вовин приятель Вася Рукавишников. Он шел понуро. Проходя мимо деревянного домишки, где жил Вася, мальчики услышали плач.
— Васька! Это у вас!
Плакали в голос.
— У нас, — глухо ответил Вася.
Они не стали расспрашивать. У Васьки старший брат был на войне. Если так плачут, с завыванием, значит похоронная пришла.
Зато в доме, что стоял на краю Артиллерийской, из квартиры, где жил Славка с хромым братом Мишей и матерью, доносились крики пьяного веселья. Слава опустил голову. Это его мать пировала с гостями. Видно, ей надоело быть солдаткой, вот и шлялись к ним посторонние. А один и вовсе расположился в доме как хозяин. Водка была властями запрещена, питейные заведения в городе закрылись, а этот где-то доставал хмельное. Глупое, крикливое веселье.
Слава нехотя повернул к дому. Саня остановил его, сказал:
— Если хочешь, пойдем к нам.
— Нет, — ответил Слава, — не хочу Мишку одного с ними оставлять. — Слава был Санин ровесник, а Миша годами двумя младше. — Вот вернется отец… — прибавил Слава. — Перед ребятами стыдно.
— А чего тебе стыдиться? — сказал Саня. — Не твоя вина…
В воротах появился на костылях Миша.
Компания проследовала дальше. Слава, а за ним Вова с Васей пошли Мише навстречу.
…В воздухе лежали густые сумерки, когда Вова подходил к дому. Но он приметил в переулке, что начинался против дома, длинные тени. Присмотрелся. Узнал того, который час или два назад дрался с Саней. И еще троих с Тарасовской улицы. А с ними какие-то неизвестные… Значит, побитый привел их и они ждали: вот Санька выйдет на улицу… Или собирались выманить его?
Вова скользнул в калитку. Семья была в сборе, за столом. Илья крикнул с места:
— Явился наконец! Я тебе покажу, босяк, как приставать ко мне, когда я иду с барышней!
— Лучше бы ты ехал учиться, скоро занятия начнутся, — дерзко ответил Вова.
— Он не босяк, — сказал Саня.
— Ах, вон как они разговаривают! — Илья выскочил из-за стола.
— Не трогай его! — сказала мать, подымаясь вслед за Ильей. Она внимательно посмотрела на Вову и белыми своими руками стала ласкать его голову. — Умойся да сядь поешь, день-деньской в беготне…
— И верно, Илья, чего ты в Казань не едешь? — сказал Санька.
Илья сурово посмотрел на Саньку, но ничего не ответил. Он был не злой человек — Илья, и только казался братьям немного чужим.
— Я тебе, Владимир, больше не дам по улицам бегать, — сказала мать. — Тебе на лето задачки задали, ты их сделал?
— Сделал! — ответил он явную неправду.
— Все равно не пойдешь больше в контору. Проживем и без выручки твоей.
— Не пойду, — согласился он.
В этот день он не продал всех газет, «посолил» целую пачку. Ни в убийство на Агарянской, ни в новые подвиги Кузьмы Крючкова или воскресение несуществующего генерала Половцева, ни в прорицания Тэб больше никто не верил, и Алексей встретил Володю словами: «Ну что: лопнул твой банк? Разорение! Крах! Банкир пустил себе пулю в лоб!»
Вот и сейчас Алешка с легкой гримаской передразнил:
— «Прорицательница Тэб предсказывает…» Нашла дураков, они и слушают. Еще в газетах печатают. Что же она напрорицала?
— Она в январе напророчила, что в этом году война будет еще более кровавой, что осенью у русских будут успехи на фронте и в этом году умрет один из королей Европы.
— И умер?
— Не знаю. Что-то не помню.
— Много врешь, выдумываешь, вот у тебя все и перепуталось в башке. — И добавил презрительно: — Дура она, твоя Тэб. Мама могла бы на картах нагадать лучше.
Ужин был бедный, хлеб да селедка, и за столом не засиделись. Едва Саня поднялся, Володя шепнул ему об этих совсем не призрачных фигурах, растворившихся в сумерках, в переулочной пыли. Но Саня, к его удивлению, спокойно застегнул ворот сатиновой рубахи и пошел вон. Пошел один, с голыми руками, против восьми… Алешка с Ильей заметили перешептыванье братьев, посмотрели с подозрительностью. Вова скользнул за дверь.
