Отчаянный человек был отец. Вот уже и осень поздняя, вода замерзла, подчалок льдом затерло, гибель в глаза глядит, а он не прекратил лова и выбрался все ж, хоть и синий весь, как покойник, с обмороженными руками. У него был азарт! Старый Лариков ценил таких ловцов. Однако настоящего мира между Лариковым и ловцами не было.
За словами Алексея Володя почувствовал не только тревогу о Фонареве… Да все равно — поедут. Про него, Вовку, и говорить нечего, но и Алешка упрям: ежели решил, не отступится.
Сандыков два дня провозился в городе, и оба Гуляевы торопили его. Конечно, мать не может возвратиться ни через три, ни через пять дней, ни дорог нет, ни транспорта никакого, но зачем время терять?
Накануне отплытия Вовка с плетеной кошелкой — или зембилем — отправился к тете Марусе и Николашеньке. Николашенька стал проситься на промысел, но тетя и слушать не хотела. Она погрузила в зембиль банку прошлогоднего арбузного меда, засахарившегося и горького, и два пышных, из белой крупчатой муки, калача. Не калачи — два кипеня. А лучше бы ржаного хлеба. Но Сандыков уверял: до промысла три дня пути. А три дня как-нибудь и с калачами продержатся.
Домой Володя возвращался поздним вечером. Над крепостной башней с часами свесился месяц и осветил циферблат. За циферблатом ютятся голуби, но сейчас птицы примолкли. И что бы значил этот вечер и это молчание птиц? Впервые Володя как бы начинал прислушиваться к себе, к тем неопределенным мыслям, которые тревожат мозг, особенно когда жизнь, вместо того чтобы плавно и спокойно течь знакомым руслом, на глазах у всех делает неожиданные и страшные скачки, повороты…
Дома стояли темные, похожие на большие дюны. Улицы — как глухие, без окон, коридоры. Провода свисают, болтаются от ветра слепые фонари, чужим светом отблескивают, светом месяца. Нет в городе ни электричества, ни топлива; и керосина не стало в лавках. Еще хорошо, что июнь, лето…
Володе рисовалось море. Оно наплывало туманом и вечерней росой, оно ожидало там, где город падал за горизонт, и ходило темными волнами. Только вот… море и хмурый Сандыков как-то не вязались между собой. И Володя отгонял от себя образ угрюмого кормщика.
Настал час отплытия. Алексей сочинил короткое письмо матери, важное, взрослое письмо, и оставил на столе вместе с отцовским. Володя прихватил с собой в дорогу книгу «Робинзон Крузо» в бумажной обложке ярко-красного цвета, свинчатку и другие альчики. Наверно, и на промыслах ребята не только за козами ходят.
Он дождался на дворе, пока появится Шурочка.
— Прощай, Шура, уезжаем к отцу, — сказал он.
— Попутного ветра, — ответила она.
Эта холодная фраза его обидела, и он убежал, хотя Шура что-то кричала вслед.
Когда братья поднялись на рыбницу, из-за снастей на них глянуло узкое продолговатое лицо с широко расставленными глазами. Лишь мгновение эти глаза смотрели в упор, а затем точно запрыгали; взгляд их был блуждающий, и таилось во взгляде что-то вроде неприязни. Это был помощник лоцмана — Бадма.
Только один из трех членов команды вызвал у подростков радостное, доверчивое чувство — маленький смышленый матрос. Он весело улыбнулся им, подал ладонь ребром и, не очень хорошо выговаривая по-русски, сказал:
— Здрасьтий. Я — Ва-нюша.
Ванюша был еще паренек, а Бадма — взрослый.
Братья расположились в кормовом кубрике, — носовой кубрик был занят сушеной рыбой, и для жилья оставался лишь кормовой. В нем был столик, широкие нары, поперек которых могло уместиться пять человек, и против нар — ларь, служивший кроватью для кормщика.
Пока виден был берег, братья глазами отыскивали места, в которых бывали ранее, выезжая с отцом на лов. Но вот берега скрылись, и они залюбовались морем. Оно было зеленое, синее, стальное, а в него опускался солнечный шар, прорезанный тонким облаком, точно кушаком перехваченный, и расплескивающий золото.
Облака тянулись с севера на юг, редкие, волокнистые, похожие на всадников с длинными, лимонного цвета бородами. И Володе вспомнилось, как однажды отец промчался по городу на калмыцкой лошади, а затем у Крепости спешился, с ходу взобрался на груду досок, словно взлетел над толпой солдат, и стал держать речь. Он был тогда еще в старой солдатской шинели, — месяцев за шесть перед тем прибыл с фронта.
Конники с лимонными бородами исчезли в небе, и стали рисоваться пустыни, желтые песчаные дороги… До ушей Володи достигал плеск волн. Но зеленые волны рейда стучали не в борта рыбницы, а в Володино воображение. Оно унесло его далеко от этой рыбницы и палубы, пропахшей рыбой.
Взошла луна. И тут Володе послышался крик. За мачтой, за снастями, освещенные луной, дрались Бадма и Ванюша. Бадма ударил Ванюшу в подбородок, и Ванюша покатился. Затем Ванюша, вскочив, вцепился в Бадму, тот вывернулся и перегнул Ванюшу через борт, пытаясь сбросить в море. Перемешивая калмыцкие слова с русскими, Бадма крикнул зло:
— Там будет тебе воскресный базар!
