История чтения полностью

Сам Августин в ключевом разделе «Исповеди» описывает момент, когда два вида чтения – чтение про себя и чтение вслух – имели место почти одновременно. Терзаемый сомнениями, сердитый на свои прошлые грехи, напуганный приближением часа расплаты, Августин отошел от своего друга Алипия, с которым они читали (вслух) в летнем саду Августина, и упал под смоковницей, чтобы поплакать. Внезапно из соседнего дома до него донесся голос ребенка – мальчика или девочки, он не упоминает, – певший песню с припевом «tolle, lege», то есть «возьми, читай»[87]. Решив, что голос обращается к нему, Августин бегом возвращается к тому месту, где все еще сидит и ждет его Алипий, и берет недочитанную книгу – Послания апостола Павла. Августин говорит: «Я схватил их, открыл и в молчании прочел главу, первую попавшуюся мне на глаза». Абзац, который он прочел молча, был из наставления «К Римлянам», стих 13 – совет «попечения о плоти не превращайте в похоти», но «облекитесь в Господа нашего Иисуса Христа». Словно громом пораженный, он дочитывает предложение до конца. «Свет веры» затопил его сердце, и «мрак сомнения» отступил.

Изумленный Алипий спрашивает Августина, что произвело на него такое впечатление. Августин (который таким знакомым нам сегодня жестом заложил пальцем нужную страницу и закрыл книгу) показывает текст другу. «Он пожелал увидеть, что я прочел; я показал, а он продолжил чтение [вслух, разумеется]. Я не знал следующего стиха, а следовало вот что: «Немощного в вере принимайте без споров о мнениях». Этого предостережения, говорит нам Августин, оказалось достаточно, чтобы дать Алипию душевные силы, в которых он давно нуждался. В том саду в Милане августовским днем 386 года Августин и его друг читали наставления Павла так, как мы читали бы книгу сегодня: один молча, про себя, а второй вслух, чтобы поделиться со своим товарищем заново открытым текстом. Как ни странно, хотя привычка Амвросия читать молча кажется Августину необъяснимой, в отношении самого себя это его не удивило; возможно, потому, что он не читал, а только увидел несколько важных для него слов.

Августин, профессор риторики, который хорошо разбирался в поэзии и прозе, ученый, ненавидевший греческий, но любивший латынь, имел привычку – общую для большинства читателей – читать все попадавшиеся ему тексты ради одного только наслаждения самим процессом[88]. Верный ученик Аристотеля, он знал, что буквы, «изобретенные затем, чтобы мы могли развлечь себя беседой даже в отсутствие собеседника», – это «символы звуков», а те, в свою очередь, – «символы наших мыслей»[89]. Написанный текст был беседой, но на бумаге, чтобы отсутствующий собеседник мог произносить записанные для него слова. Для Августина произнесенное вслух слово было важнейшей частью текста – вспомним предупреждение Марциала, написанное тремя веками ранее:

Записанные слова, как и в дни первых шумерских табличек, предназначались для того, чтобы их произносили вслух, потому что эти значки подразумевали определенные звуки, как если бы они были их душой. Классическое выражение scripta manet – в наши дни мы понимаем ее как «что записано – сохранится, что сказано – растает, словно дым» – использовалась, чтобы выразить обратное; имелось в виду, что слово, сказанное вслух, обладает крыльями и способно летать, в то время как слово, записанное на странице, неподвижно и мертво. Столкнувшись с записанным текстом, читатель просто обязан отдать свой голос молчаливым буквам, scripta, чтобы они стали, по точному библейскому определению, verba, словами изреченными – духом. В двух изначальных языках Библии – арамейском и иврите – не делали различия между устной и письменной речью. Они использовали для того и другого одно и то же слово[91].