Во время трапезы, братия, всегда читать следует; но никто не смеет взять книгу случайную и начать читать ее; тот же, кто будет читать всю неделю, в воскресенье должен начать выполнять свои обязанности. И, войдя, после литургии и причастия, пусть испросит он помолиться за него, чтобы Господь ниспослал ликование в сердце его. И трижды хором все должны произнести: «О, Господи, раскрой уста мои, и восславят они тебя». И так, получив благословение, пусть приступает он к своим обязанностям чтеца. И всем надлежит молчать за столом, чтобы ни единого шепота слышно не было, кроме голоса чтеца. И ежели что из еды понадобится, должны братия передавать ее по кругу, чтобы не было нужды просить о чем[242].
Как и на кубинских фабриках, книги для чтения выбирались не случайно; но в отличие от цехов, где вопрос этот решался общим голосованием, в монастыре выбор осуществлял настоятель. У кубинских рабочих любая книга могла стать (и во многих случаях становилась) личной собственностью каждого слушателя; а вот послушникам святого Бенедикта следовало избегать восторга, удовольствия и гордости, поскольку радость восприятия текста была общей, а не индивидуальной. Молитва к Богу, просящая Его отверзнуть уста чтеца, передавала акт чтения в руки самого Всемогущего. Для святого Бенедикта текст – Слово Божье – был за пределами личных предпочтений, если не за пределами понимания. Текст был непреложен, а автор (или Автор) являлся непререкаемым авторитетом. Наконец, молчание за столом, отсутствие отклика, было необходимо не только для того, чтобы обеспечить максимальную сосредоточенность, но и для того, чтобы предотвратить любые частные комментарии священного текста[243]. Позднее, в цистерцианских монастырях, которые основывались по всей Европе начиная с XII века, «Устав святого Бенедикта» использовался для упорядочения монастырской жизни, личные эмоции и желания приносились в жертву общим нуждам. Нарушения этих правил карались бичеванием, а преступников отделяли от паствы, изолируя от братьев. Одиночество и уединение считались наказанием; тайны были общим достоянием; личные занятия любого рода, интеллектуальные или иные, категорически не одобрялись; дисциплина была наградой тем, кто соблюдал все законы монастыря. В обычной жизни цистерианцы никогда не оставались одни. Во время трапезы их отвлекали от плотских радостей и приобщали к святому слову с помощью предписанного святым Бенедиктом чтения[244].
Среди мирян в Средние века также была широко распространена практика собираться вместе, чтобы послушать чтение вслух. Вплоть до изобретения печатного пресса грамотность не была широко распространена, книги чаще всего принадлежали богатым, были привилегией крошечной горстки читателей. Хотя некоторые из счастливых обладателей книг иногда одалживали их, они всегда делали это в пределах собственного класса или даже семьи[245]. Люди, которым хотелось познакомиться с определенной книгой или автором, часто имели больше шансов услышать текст при чтении вслух, чем взять в руки драгоценный том.
Существовали разные способы слушать текст. В начале XI века в европейских странах бродячие менестрели декламировали и пели собственные стихи или стихи своих хозяев-трубадуров, которые они хранили в памяти. Эти менестрели были артистами, работавшими на ярмарках и базарах, а иногда и при дворах. Чаще всего это были люди низкого происхождения, отвергавшие и защиту закона, и проклятия Церкви[246]. Трубадуры, такие как Гийом Аквитанский, дедушка Алиеноры, и Бертран де Борн, господин Отфорта, были чаще всего благородного происхождения и пели сложенные по всем правилам песни во славу своих недосягаемых возлюбленных. Из примерно сотни трубадуров XII–XIII веков, когда мода на них была в разгаре, которых мы знаем по имени, женщин было около двадцати. Похоже, что в целом менестрели были популярнее трубадуров, и интеллектуал Петер Пиктор, в частности, жаловался, что «кое-кто из верховного духовенства скорее будет слушать жалкие вирши менестреля, чем великолепно сложенные стансы серьезного латинского поэта»[247].
