Изобретатель тех первых табличек, должно быть, понял, какими преимуществами обладают эти куски глины по сравнению с ненадежной человеческой памятью: во-первых, на табличках можно было хранить бесконечное количество информации, тогда как способности мозга ограниченны; во-вторых, таблички не требуют присутствия запоминавшего информацию. Вдруг оказалось, что нечто неосязаемое – число, новость, мысль, приказ – можно узнать без физического присутствия пославшего; волшебным образом информация получила возможность перемещаться во времени и пространстве. С момента возникновения первой доисторической цивилизации человеческое общество пыталось научиться преодолевать беспредельность расстояний, окончательность смерти, разрушительность забвения. Одним-единственным простым действием – изображением фигурки на глиняной табличке, тот первый анонимный писатель одним ударом разрешил все эти, на первый взгляд, неразрешимые проблемы.
Но родилось не только письмо: в этот же самый момент возникло и еще кое-что. Поскольку цель того первого письма состояла в том, чтобы текст можно было распознать, иначе говоря, прочесть, – этот простой рисунок привел к появлению читателя – хотя эта роль на самом деле существовала задолго до его физического появления. В то время как первый писатель изобрел новое искусство, сделав насечки на куске глины, рождение другого искусства было уже неизбежным, поскольку без него значки на глине не имели бы никакого смысла. Писатель создавал послания и знаки, но требовался маг, который мог бы расшифровать эти послания и знаки, распознать их значение, дать им голос. Письмо нуждалось в читателе.
Изначальная связь между писателем и читателем рождает удивительный парадокс: создавая роль читателя, писатель подписывает себе смертный приговор, поскольку текст может считаться завершенным только после того, как писатель отступит, исчезнет. Покуда писатель остается поблизости, текст будет неполноценным. Существование текста начинается с того момента, как писатель отпускает текст на свободу. И с этого мгновения текст остается немым до тех пор, пока его не прочтет читатель. Активная жизнь текста начинается лишь после того, как значков на табличке касается опытный взгляд.
У этой непростой связи между писателем и читателем есть начало; она зародилась однажды вечером в далекой Месопотамии. Плодотворная, но анахроничная связь между первобытным творцом, который рождает в момент смерти, и посмертным творцом или, скорее, поколениями посмертных творцов, которые побуждают творение говорить и без которых любое письмо мертво. С самого начала чтение было апофеозом письма.
Люди быстро поняли, какие возможности дает письмо, и писец невероятно возвысился в месопотамском обществе. Абсолютно очевидно, что чтение имело для него не менее важное значение, но ни название его профессии, ни общественное восприятие его деятельности не признавало акта чтения и было сосредоточено на его способности записывать. Фактически для писца было безопаснее оставаться не тем, кто получает информацию (и следовательно, способен наделять ее смыслом), а тем, кто записывает ее ради общественного блага. Хотя писец мог быть глазами и языком полководца или даже царя, такого рода власть не следует выставлять напоказ. Возможно, именно поэтому символом Нисабы, месопотамской богини писцов, было стило, а не глиняная табличка.
Трудно переоценить значение роли писца в месопотамском обществе. Писцы были необходимы, чтобы отправлять сообщения, чтобы передавать новости, чтобы записывать царские приказы, чтобы хранить законы, чтобы отмечать астрономические данные, необходимые для ведения календаря, чтобы рассчитывать нужное количество солдат, рабочих, припасов или голов скота, чтобы следить за финансовыми сделками, чтобы записывать медицинские диагнозы и предписания, чтобы сопровождать военные экспедиции и вести военную хронику, чтобы собирать налоги, заключать контракты, сохранять священные религиозные тексты и развлекать народ чтением Гильгамеша. Ничто из этого не было бы возможным без писца. Он был рукой, глазами и голосом, благодаря которым осуществлялось общение между людьми. Вот почему месопотамские авторы обращались напрямую к писцу, зная, что никто, кроме него, не сможет передать их послание: «Моему господину скажи вот что: так говорит Такой-то, ваш слуга»[375]. «Скажи» относится ко второму лицу, к «тебе», к древнему предку «дорогого читателя» более поздней литературы. Каждый из нас, читая эту строчку, сейчас, спустя много веков, становится этим «ты».
