В таких сочинениях, как «Повесть о Гэндзи» или «Записки у изголовья», культурная и общественная жизнь мужчин и женщин исследуется во всех подробностях, зато очень мало внимания уделяется политическим играм, отнимавшим столько времени у придворных мужчин. Уэйли считает, что «поразительное отсутствие ясных высказываний относительно чисто мужских занятий»[505] в этих книгах несколько сбивает с толку; однако такие женщины, как Сэй Сёнагон и госпожа Мурасаки, отлученные от языка и политики, без сомнения, могли дать лишь весьма приблизительные описания такой деятельности. В любом случае, женщины писали в первую очередь для самих себя – глядя в зеркало на собственную жизнь. Они искали в литературе не образы, которые так радовали и интересовали их современников-мужчин, но отражения иного мира, где время было замедленным, разговоры вялыми, а пейзаж однообразным, если не считать тех перемен, что были связаны со сменой времен года. «Повесть о Гэндзи», содержащая подробнейшие описания жизни той поры, была написана для женщин, таких же как автор; женщин, которые, как и она, отличались острым умом и потрясающей проницательностью в вопросах психологии.
Другая удивительная женщина, Госпожа Сарасина, писавшая спустя несколько лет после создания «Повести о Гэндзи», описывала, как развивалась страсть к чтению у девочки, выросшей в одной из отдаленных провинций. «Девочка, выросшая в тех дальних краях, где „кончается дорога на Восток“, и даже еще дальше, – какой же, наверное, я была дикаркой! И как только сумела я проведать о существовании романов? Но вот ведь, проведала и стала мечтать лишь о том, чтобы эти книги увидеть! Днем в досужие часы или сумерничая, сестрица, мачеха и другие женщины пересказывали отрывки из того или иного романа моногатари, например о принце Гэндзи, я слушала, и интерес мой все более разгорался. Разве могли они по памяти рассказывать столько, сколько мне бы хотелось! В своей страсти я была столь неуемна, что для меня вырезали будду Якуси в мой рост, и вот, потихоньку от всех, я омывала как положено руки, затворялась и, павши ниц перед изваянием, молила: „Сделай, чтобы мы скорее поехали в столицу! Говорят, там много повестей и романов – покажи мне их все!“»[506]
«Записки у изголовья» Сэй Сёнагон, на первый взгляд, просто подробное перечисление впечатлений, описаний, слухов, приятных и неприятных вещей, полны необычных мнений, пристрастий и тщеславия, но главенствует в них все же идея иерархии. Комментарии автора могут показаться даже несдержанными. По ее словам (впрочем, должны ли мы ей верить?), это вызвано следующим обстоятельством: она «никогда не думала, что эти записки сможет прочесть кто-то другой, и потому записывала все, что приходило… в голову, каким бы странным или неприятным оно ни было». Значительная часть ее очарования в ее простоте. Вот два примера «вещей, которые радуют»:
Найти множество сказок, которых никогда раньше не читал. Или найти второй том книги, первый том которой тебе очень понравился. Но бывают и разочарования.
Все мы читаем письма, а ведь какая это чудесная вещь! Когда кто-то уезжает в далекую провинцию, а ты волнуешься за него, и потом вдруг приходит письмо, ты чувствуешь себя так, словно оказался рядом с ним. И большое утешение выразить свои чувства в письме – даже если знаешь, что оно еще не скоро прибудет.[507]
Как и «Повесть о Гэндзи», «Записки у изголовья», с их парадоксальным восхищением императорской властью и презрением к обычаям мужчин, придают особую ценность вынужденному безделью и помещают домашнюю жизнь женщины на то же литературном уровне, где у мужчин находится эпический жанр. Однако госпожа Мурасаки, с точки зрения которой женский нарратив должен реализовываться в рамках мужского дискурса, а не в ограниченном пространстве бумажных ширм, считала произведения Сэй Сёнагон «полными несовершенства»: «Она одаренная женщина, в этом нет сомнений. Однако если человек даже в самых неподходящих обстоятельствах дает волю эмоциям, если он обязательно пробует на вкус любую интересную вещь, которая ему попадется, люди будут считать такого человека легкомысленным. А что хорошего может ожидать легкомысленную женщину?»[508]
