В 1441 году Жан де Вестус, священник из Селесты и местный судья, решил назначить выпускника университета Гейдельберга Луи Дрингенберга на пост директора школы. Вдохновленный современными ему учеными-гуманистами, которые уже подвергали сомнению традиционные методы обучения в Италии и Голландии, причем их идеи уже постепенно просачивались во Францию и Германию, Дрингенберг начал фундаментальные перемены. Он сохранил старые книги Доната и Александра, но использовал лишь некоторые разделы этих книг, сделав их открытыми для обсуждения в классах; он объяснял правила грамматики, вместо того чтобы заставлять студентов механически заучивать их; он отверг традиционные комментарии и глоссарии, которые, как он считал «не помогают научить студентов красноречию»[160], и стал работать с оригинальными текстами Отцов Церкви. Презрев традиционный ступенчатый подход комментаторов-схоластов и позволив студентам обсуждать изучаемые тексты (но при этом твердой рукой направляя ход дискуссии), Дрингенберг даровал своим ученикам свободу чтения, о которой они до него и не подозревали. Он не боялся того, что Гвидетти отбросил как «мелочи». Когда он умер в 1477 году, основы нового метода обучения детей чтению прочно укоренились в Шелесте[161].
Преемником Дрингенберга стал Крато Гофман, также выпускник Гейдельберга, двадцатисемилетний ученый, которого студенты вспоминали как «радостно строгого и строго радостного»[162] и который готов был в любой момент пройтись палкой по спине всякого, кто недостаточно прилежен в учении. Если Дрингенберг сосредоточил свои усилия на ознакомлении студентов с текстами Отцов Церкви, Гофман предпочитал греческих и римских классиков[163]
Но даже в классе Гофмана тексты никогда не были полностью открыты для свободной интерпретации студентами. Напротив, тексты систематически жестко анализировались; ученики должны были отыскивать мораль и воспринимать текст как урок изящества, вежливости, веры и предостережение против пороков фактически все, что касалось правил поведения, от этикета за столом до семи смертных грехов. «Учитель, писал современник Гофмана, должен не только обучать чтению и письму, но и внушать своим ученикам христианские добродетели; он должен засеять семенами добродетели душу ребенка; это важно, ибо, как говорил еще Аристотель, вся жизнь человека зависит от образования, которое он получил в детстве; все привычки, в особенности хорошие привычки, приобретает человек в юности, после этого уж не изменить»[166].
Тетради Ренануса и Гизенхайма начинаются с воскресных молитв и выдержек из псалмов, которые студенты списывали с доски в первый день своего пребывания в школе. Эти строки они к тому времени, скорее всего, уже знали наизусть. Механически копируя их — еще не умея читать, — они ассоциировали записанные слова с заученными звуками, как при «глобальном» методе обучения чтению, предложенном два века спустя Никола Адамом в «Надежном методе обучения любому языку»: «Когда вы показываете ребенку какой-то объект, платье например, неужели вы демонстрируете ему сначала оборки, потом рукава, карманы, пуговицы и так далее? Нет, конечно же нет: вы показываете ему все платье целиком и говорите: это платье. Именно так кормилицы учат детей говорить; почему бы не проделать то же самое при обучении чтению? Спрячьте от него все буквари, все учебники по французскому и латыни; развлекайте его целыми словами, которые он поймет и запомнит гораздо скорее и с большим удовольствием, чем отдельные буквы и слоги»[167].
