Какова причина столь успешного и стремительного, по словам Наполеона, распространения ислама? Так, между вооруженным захватом Мекки Мухаммедом 11 января 629 года, происшедшего в четверг 20 числа священного месяца рамадана 8 года после «хиджра»[901], и второй по значению военной победой и триумфальным шествием, сопровождавшим въезд халифа Омара в Дамаск, произошло немало не менее важных событий: поражение персов при Хезифоне в 637 году, победа в Моссоле в 639 году, завоевание Египта в том же году, когда из Александрии ушли византийцы, взятие Кабула, Бухары и Самарканда в 661—675 годах, падение государства вестготов в 713 году. Итак, не прошло и столетия, как одна из величайших в истории империй пала под ударами новообращенных в ислам, всего несколько десятков лет назад не помышлявших ни о чем другом, как только успешно провести свои караваны через безводную пустыню. Утвердившись вначале на Ближнем Востоке, ислам проник затем на Восток и Запад, распространяясь со скоростью степного пожара, уничтожавшего все на своем пути.
Ибо после того, как распалась другая великая держава, с гордостью именовавшая себя Восточной Римской империей[902], прошло совсем немного времени, как западная Римская империя, страдавшая от опустошительных набегов варваров, уступила мусульманам земли, по площади равные территории Испании. И только сто лет спустя после смерти Мухаммеда, а именно в 732 году в битве при Пуатье войска франков под предводительством Карла Мартелла[903] приостановили победное шествие ислама, разгромив арабские полчища, несмотря на то, что во главе арабов был легендарный Абдеррахман. Это было первое поражение мусульман. Исламское движение достигло своей кульминационной точки и продержалось на этой отметке целых семь столетий.
В первые десятилетия VII века арабам настолько сопутствовала удача, что благосостояние населения полуострова заметно улучшилось. Как мы уже видели на примере имперского Рима, где особым успехом пользовались митраизм, иудаизм и культ Исиды[904], так и в Аравии вместе с подъемом жизненного уровня народа возросли и духовные запросы общества. Разбогатевших торговцев уже не удовлетворяли практиковавшиеся здесь местные языческие ритуалы и несостоятельные еретические вероучения. Успевшие пресытиться роскошью богачи с завистью поглядывали на своих соседей, византийцев и сассанидов, исповедовавших религии, которые сопровождались отправлением пышных, поистине царских обрядов и церемоний. И борьба курейшитов со сторонниками Мухаммеда отошла на второстепенный план.
По всей видимости, первые мусульмане сумели оценить сильные и слабые стороны двух великих империй. Переполнявшие сердца последователей Мухаммеда смешанные чувства восхищения и презрения к византийцам наиболее наглядно отразились в словах арабского писателя Аль-Жахиза, жившего в IX веке:
«Проявляя интерес к византийцам (румам), мы узнали, что среди них есть много врачей, философов и астрономов. Они знакомы с основами музыкальной грамоты и хорошо разбираются в литературе. Среди них есть также и замечательные художники, а творения их архитекторов, скульпторов и строителей отличаются неповторимой красотой и самобытностью... Неоспоримым является и тот факт, что им не чуждо и тонкое чувство прекрасного. Они довольно образованные люди, им известны арифметика, астрология и каллиграфия; к тому же они обладают недюжинной храбростью. Подобных качеств не найдешь у чернокожих и родственных им народов, отстающих от них в умственном развитии»[905].
И даже после того, как ислам потеснил другие религии с Аравийского полуострова, Византия по-прежнему вызывала восхищение у мусульман. Почему же они не приняли столь близкое им вероисповедание? На этот вопрос дает ответ все тот же автор:
«Несмотря ни на что, они[906] верят в существование трех богов: двух невидимых и скрытых и одного зримого. С божественной субстанцией происходит (по их мнению) то же самое, что с лампой, которой для того, чтобы светить, необходимо масло, фитиль и сосуд. Они полагают, что сотворенное стало создателем, раб — хозяином, а созданное существо превратилось в первородную божественную сущность... Им кажется, что происходящее с ними не столь важно, и потому не очень-то гордятся собственными деяниями, приобретающими для них значимость только после божьего благословения. Это больше чем преступление!»
