— Он из польской мафии, — продолжал босс, — знаешь, все эти… Полянски, Козински…
— Бжезински… — добавил я, и Гэтсби засмеялся.
— Невероятный бабник! — подытожил Гэтсби.
После такой аттестации, когда Станислав появился в доме, мне было интересно за ним понаблюдать.
Выглядел он для своего возраста совсем не плохо — худой, рожа, правда, несколько потрепанная, но его пятидесяти ему не дашь, сорок дашь. Единственно, что не в порядке с ним — что он очень отстал от моды. Одет он был так, как одевались в конце шестидесятых годов, — плотно обтягивающие задницу брюки, широкие внизу, курточка, плотно прилегающая к телу, длинные волосы.
Я уже так давно не одеваюсь — брюки ношу узкие внизу и широкие в заднице, пиджаки у меня здоровые и с плечами, как бы на один-два размера больше. Прическа у меня сейчас как у Джеймса Дина, знаете, был такой знаменитый американский актер в середине пятидесятых годов. Пятидесятые годы сейчас очень в моде, и я это знаю, а как же, я же современный слуга мировой буржуазии…
Но оставим меня и перейдем к Станиславу. Поляк и русский хорошо друг к другу отнеслись при первой же встрече, хотя я был занят Татьяной и не мог уделить ему много времени, тем не менее, мы с ним выпили водки на кухне, и я отправился ебать Татьяну, извинившись и нагло объявив ему, что у меня тело в постели.
«Знай наших! — подумал я самодовольно, — мы тоже ебемся и умеем это делать».
Все время пребывания его в нашем раю — Станислав сказал Гэтсби, что приехал на несколько дней, а прожил за счет моей персональной доброты больше двух недель (Стивен был в Европе) — у меня в постели было какое-нибудь тело. И я вогнал его в жуткий комплекс, в ужасный комплекс! Я не специально для Станислава играл, так получалось. И тут поляки проиграли, господа, как и в исторической конкуренции России и Польши. Он за эти две недели выебал только Маришу, дочку какого-то их польского писателя. Я же за то же самое время поимел по меньшей мере шесть женщин, включая ту же Татьяну, Терезу, музыкантшу Наташу, нидерландскую девушку Марию, на одну ночь забрела Сэра, кроме этого, одна замужняя женщина приехала из государства Израиль специально, чтобы со мной поебаться, — прочла мою книгу.
Я время от времени появлялся на кухне, в нашем как бы клубе, где Станислав неизменно сидел у телефона и названивал во все концы Нью-Йорка, пытаясь наладить старые связи. Он явился в Нью-Йорк из своего Техаса с кучей картин и теперь пытался загнать их частным образом — галерейщика у него не было. Я уже не уважал людей, у которых нет галерейщика, даже у меня, слуги, был литературный агент, нужно работать профессионально, дорогой Станислав, думал я, — вне зависимости от того, кто ты, профессиональный художник или профессиональный убийца. Спасибо вам, Соединенные Великие Штаты, — вы научили меня кое-чему. И хотя Станислав утверждал, что галерейщик ему вовсе не нужен и показывал мне портфолио, где были его фотографии: Станислав рядом с Романом Полянским, Станислав вместе с Генри Миллером, Станислав и Мэри Хемингуэй, — я начал различать в веселом польском бабнике и мудозвоне знакомые мне черты неудачника, озабоченного тем, что он стареет, пятидесятилетнего человека.
Я вылезал утром на кухню, зевая и потягиваясь, я постоянно недосыпал, как вы сами понимаете, с такой жизнью, Станислав же уже сидел у телефона и звонил. Не то что ему нечего было есть, нет, что вы. У него там в Техасе даже сооружались скульптуры по его проектам. В стальной плите необыкновенной толщины какой-то особой, атомной пушкой молодые энтузиасты ученые сделали ему дыру. Рваную дыру, такую, как он хотел. Он изображал дыры — господа, мы живем в великолепное время, когда все доступно и позволено — как раз самое время делать дыры. Дыра, может быть, даже символ нашего времени — разверстая рваная дыра в никуда.
Станиславу хватало на мясо и масло, но с художниками, как и с писателями — если ты не среди первых, считай, что ты неудачник. Заголовки в газетах, фотографии, монографии, — все достается нескольким первым. Станиславу оставалась Мариша.
Он смотрел, смотрел на моих девушек, которых я ему показывал, а чего нет, мы все иной раз высаживались на кухне, приходил еще его молодой друг — здоровенный бывший спортсмен Кжиштоф, очень доброго нрава парень, и мы высаживались на кухне, пили и курили траву. Однажды Станислав не выдержал и погладил по волосам Наташку, — ей на вид лет двенадцать, господа, такое знаете небольшого роста создание с белой попкой, блондинка, и с розовым личиком.
— Отдай мне ее, Эдвард, — попросил Станислав, как бы в шутку.
