Лабораторная надежность результатов достигается благодаря специфической эпистемологии экспериментальной психологии: реальность сводится к небольшому числу зависимых и независимых переменных, обеспечиваются внутренняя валидность (доказанная причинная связь между двумя переменными), внешняя валидность (результаты могут быть обобщены), а также экологическая валидность (за пределами лаборатории, в естественной среде, результаты были бы такими же). В лаборатории это все работает, и вполне возможно, что результаты, полученные таким образом, истинны в той ограниченной области, к которой, как утверждается, они относятся. Проблема с внешней валидностью: опасно экспортировать лабораторные практики в хаотическое царство практической политики вообще и особенно в область дискурса безопасности, ибо ее невозможно ограничить так, как это делается в областях естественных наук. Как бы ни была соблазнительна абсолютная надежность лаборатории, ее никогда не удастся воспроизвести в практике обеспечения безопасности. Ни SPOT, ни пятиуровневый «светофор терроризма», с помощью которого Министерство внутренней безопасности США указывает уровень угрозы, никогда не смогут обеспечить абсолютную безопасность. Самое большее, они могут
На создание этого обещания тратятся государственные деньги, которых потом не хватает для других целей. Уже и в США все громче задают вопрос, мудро ли тратить эти деньги на SPOT, и требуют вернуть дебаты по вопросам национальной безопасности в политическое поле со свойственной ему логикой. Сопротивление поднялось в различных политических кругах и в разных экспертных культурах. Одни в традициях эпохи Просвещения разоблачают псевдонаучную риторику безопасности, другие настаивают, что можно и нужно публично обсуждать эффективность затрат: оправдывают ли высокие расходы на предотвращение терактов ту относительную пользу, которую они приносят?[619]
В наше время трансфер логики лаборатории в сферу политики все меньше похож на улицу с односторонним движением и все больше – на процесс обмена. Сегодня Экман прилагает государственную логику безопасности к своим собственным исследованиям, утверждая, например, что он больше не будет публиковаться в профессиональной периодике, потому что таким образом разглашаются государственные тайны[620]. Эта научная непрозрачность его работы сочетается, однако, с нарастающим присутствием Экмана в публичной сфере и поп-культуре. Сериал «Lie to Me» – это лишь самый недавний его выход на публику, которому предшествовал длинный ряд интервью и выступлений в СМИ: так, в 1992 году Экман делился своим первым впечатлением от Билла Клинтона во время президентской избирательной кампании («Это парень, который хочет, чтобы его застукали за кражей печенья из банки и чтобы мы все равно любили его за это»); потом он утверждал, что видел по лицу Клинтона, что тот лгал на пресс-конференции 1998 года, когда отрицал связь с Моникой Левински; а в последнее время в соавторстве с Далай-ламой Экман выпустил книгу-пособие о том, как радоваться жизни[621].
Как, наверное, стало ясно из вводных замечаний, третья глава имеет определенную цель, даже миссию. Заключается она в том, чтобы предостеречь Клио от беззаботных заходов на территории других гуманитарных наук и от легкомысленных заимствований из экспериментальной психологии, особенно в ее новой, нейрологической разновидности. Тон, которым будут высказаны эти предостережения, окажется порой более резким, чем в предыдущих главах, но это, на мой взгляд, оправдано и даже необходимо, если учесть, как именно другие гуманитарные науки заимствуют выводы экспериментальной психологии. При этом остается в силе принцип, сформулированный во «Введении»: историческая наука должна оставаться как можно более открытой и не обставлять себя никакими табу в отношениях с соседними дисциплинами, в том числе с науками о жизни.
