Другая тема, связанная с Экманом, возвращает нас к вопросу, то и дело всплывавшему в предыдущей главе: e pluribus unum или e pluribus plures? Утверждение, что существуют культурно универсальные эмоции, сразу вызвало критику с самых разных сторон, порой в весьма резкой форме. Так, на одной конференции некий антрополог кричал на Экмана и назвал его исследования «фашистскими»[628]. Сторонники культурного релятивизма, такие как Мид и Бейтсон, соблюдали нормы академической вежливости, но по смыслу высказывались не менее жестко. В силу возраста они помнили, как ужасно было практическое применение евгеники в период национал-социализма, и потому прекрасно видели те опасности, которые заключались в постулировании единого общечеловеческого стандарта: отклонения от него (например, у инвалидов) маргинализировались и потенциально могли быть объявлены патологией и даже преступлением. Памятуя о катастрофах первой половины ХХ века, они, как мне кажется, считали, что для общества политически необходимо допускать равноправное сосуществование различий. Они были, если угодно, певцами «слабого» универсализма, понимаемого как сумма его частей. Вместе с тем Мид, Бейтсон и компания усматривали в исследованиях Экмана, ведших к универсалистским выводам, угрозу для американских реформ 1960‐х годов, замысел которых целиком строился на идее, что представители низших слоев американского общества пластичны и могут измениться. А в работах Экмана и ему подобных им слышался убивающий эту мечту универсалистский контрдовод: «Ну таковы уж они есть, эти афроамериканцы, и ничего тут не изменишь». И наконец, в тезисе Экмана увидели выпад в свою сторону приверженцы иерархии культур, причем не только белые расисты, которые со времен Дарвина выступали против утверждения, что люди разных цветов кожи и культур чувствуют одинаково, но и радикалы-сепаратисты из числа борцов за гражданские права чернокожих. Так, например, Экман вспоминает, что в конце 1960‐х годов он подвергся нападкам «одного радикального черного активиста», который обвинил его «в расизме за утверждение, что мимика, выражающая эмоции, у черных ничем не отличается от мимики у белых»[629].
Сам Экман всегда подчеркивал, что мотивацией, стоявшей за его работой, с самого начала был антирасистский, универсалистский пафос американского движения за гражданские права: «Если и были в моих исследованиях политические мотивы, то это мотивы единства и братства»[630]. В конечном счете он стремился подчеркнуть антирасизм Дарвина, который, по мнению Экмана, далеко опередил свое время. Так, в издании 1998 года мы встречаем следующий пассаж с комментарием в квадратных скобках:
Различные виды и роды обезьян выражают свои чувства самыми разнообразными способами; этот факт интересен, так как до некоторой степени имеет отношение к вопросу, следует ли считать так называемые человеческие расы самостоятельными видами или разновидностями, ибо, как мы увидим в следующих главах, различные расы людей выражают свои эмоции и ощущения повсеместно с замечательным единообразием.
[Во времена Дарвина те, кто утверждал, что европеоиды стоят выше других рас, высказывали предположение, что различные расы произошли не от одного, а от разных предков, причем европеоиды от более развитых, нежели негроидная раса. Свидетельство Дарвина о том, что выражение эмоций одинаково для всего человечества, было убедительным доказательством противоположной точки зрения – все люди имеют общих предков – и опровергало мнение, что какая-либо раса стоит выше другой. Тем не менее американский историк Фредерик Буркхардт отметил, что сам Дарвин в книге «Происхождение человека» все же говорит о «высших» и «низших» расах.][631]
