Этот опыт с показыванием фотографий был полезен и в другом отношении, ибо убедил меня,
В отличие от Экмана, рассматривающего эмоции как кратковременные, автоматические, физиологические события и допускающего существование всего полудюжины базовых эмоций, Дарвин, по словам Гросса, позволяет акцентировать воображение и фантазию, а также такие эмоции, как любовь, сочувствие, ненависть, недоверие, ревность, зависть, скупость, гордость, и т. д.[650] В отличие от Экмана, постулирующего точные и определенные границы между эмоциями, продолжает Гросс, Дарвин осознавал, что, как правило, чувства бывают смешанными[651]. И вместо того чтобы, как исследователь мозга Антонио Дамасио (единомышленник Экмана), использовать культурные продукты, такие как произведения Шекспира и т. п., лишь в качестве украшений и иллюстраций для своих тезисов, Дарвин видел в этих творениях свидетельства человеческого поведения, требующие объяснения[652]. По словам Гросса, Экман «затушевывает тонкости работы Дарвина» и предлагает миру «урезанную дарвиновскую модель». Вывод Гросса: «Как Дарвин понял более столетия назад, искусство и гуманитарные науки нужны нам по многим причинам, в том числе для создания такой естественной науки, которая могла бы объяснять и то, каковы мы по большей части есть, и то, какими мы можем быть»[653]. Это скорее против Экмана, нежели за Дарвина, и бьет мимо цели, сколько бы уважения ни заслуживала сама цель. Но это еще раз показывает, в чем – независимо от содержания – истинное значение этой книги Дарвина: она по-прежнему остается поводом для разногласий.
Книга Дарвина «О выражении эмоций у человека и животных» возникла не в вакууме. Поэтому вернемся к предыстории и контексту ее написания, которые Томас Диксон (*1973) описал в своей монографии (правда, только применительно к англоязычному миру, так что и здесь еще возможны сюрпризы). Если верить Диксону, становление метакатегории «эмоция» в английском языке представляло собой процесс редукции, в ходе которого понятие во многом утратило свою сложность: семантическое поле «эмоция» поглотило целый ряд дифференцированных значений, которые прежде передавались разными понятиями – «страсть» (passion), «состояние души» (affection of the soul), «чувство» (sentiment), «желание» (desire) и «похоть» (lust)[654]. Диксон утверждает, что это сведение в одну метакатегорию началось в 1730‐е годы в трудах шотландских моральных философов, «достигло переломной точки в „Лекциях“ врача-философа Томаса Брауна», эдинбургского уроженца, чьи наиболее влиятельные произведения опубликованы между 1810 и 1820 годами[655]. Данный процесс был теснейшим образом связан с тем, что мы упрощенно называем «секуляризацией». Такие понятия, как «страсть» и «движение души», были библейскими и богословскими, в то время как категория «эмоция» возникла в научной лексике, описывавшей организмы и природу. Благодаря такому переносу возникла возможность рассматривать чувства как нечто независимое от метафизических влияний, а потом и как чисто телесные процессы, безо всякого волевого или интенционального воздействия. Секуляризация и отделение чувств от воли, в свою очередь, сделали возможной анимализацию чувств, то есть тезис, что люди и животные ощущают их в равной мере. Это был еще один гвоздь в гроб христианской космологии, утверждавшей, что способность чувствовать есть нечто человеческое и, «наряду с рассудком, представляет собой особенно достойную, возвышенную и благородную черту человеческого ума»[656].
