5. К счастью, Людовик XVIII нашел поддержку и совет у небольшой группы умеренных роялистов, которых из-за строгости их доктрины и догматического тона суждений окрестили доктринерами. Среди этих мудрецов, которые считали, что Реставрация не должна превращаться в реакцию, были Паскье, Сент-Олер, Ройе-Коллар и их друг Деказ, префект полиции, большой любимец Людовика XVIII, авторитетный и умный адвокат, который наследовал пост Ришелье. Деказ стремился примирить французов обоих лагерей. Ройе-Коллар и его друзья считали, что революция была скорее социальной, чем политической, и что требовалась такая система, в которой общество, вышедшее из этой революции со своими правами и интересами, могло бы примириться с монархией. Они ненавидели тиранию собраний столь же сильно, как и тиранию Бонапарта. «Народ беспомощен против власти, вышедшей из народа», – говорили они. Поэтому они считали необходимым сохранение над избранными палатами наследственной монархии и Божественного права. Левее доктринеров располагались «независимые», такие как герцог Брольи и Лафайет, то есть либералы, верные принципам XVIII в., к которым, не имея возможности свободно высказываться, присоединялись бывшие бонапартисты, бывшие якобинцы, крестьяне, напуганные возвратом знати и призраком феодальных привилегий. Тайное общество карбонариев втихомолку плело заговор против режима. Идеи карбонариев зародились в лесах Италии, где патриоты долго жили как углежоги. Движение было интернациональным и боролось «против любых тиранов».
6. Управлять Францией периода Реставрации было трудно. Офицеры на половинном содержании и патриоты с сожалением вспоминали императора. Народ, и особенно буржуазия, стремился сохранить социальное равенство, установленное революцией. Страна продолжала испытывать привязанность к трехцветному знамени и вспоминала со смешанным чувством усталости и гордости о двадцати пяти годах славы. Однако французы готовы были терпеть монархию, потому что они сильно настрадались, а разумное правительство старалось их не раздражать. Если бы к Жюльену Сорелю отнеслись лучше, он смирился бы с лицемерием и социальным успехом. Но если Людовик XVIII и Деказ проявляли осторожность и даже мужество, если король и его министр распустили в сентябре 1816 г. Бесподобную палату, то большинство роялистов проявляли себя «большими роялистами, чем сам король». Они не выносили вида успешных управленцев, взращенных революцией и империей, из соображений технической необходимости остававшихся на своих местах, которых теперь страстно добивались роялисты. Шатобриан метал громы против якобинской фракции, которая, по его словам, сохраняла за собой все посты: «Они изобрели новый жаргон для достижения своих целей… Как раньше они говорили „аристократы“, так теперь они говорят „ультрароялисты“… Таким образом, мы оказались ультрароялистами, это мы-то, бедные наследники тех самых аристократов, чей прах покоится на кладбище Пик-Пюс…[56] Распустить единственное собрание, которое впервые с 1789 г. проявило по-настоящему роялистские настроения, – это, на мой взгляд, странный способ спасать монархию…» Странный? Вероятно, но это был единственно возможный способ. Впервые с 1815 г. парижане кричали «Да здравствует король!». Писали так: «Франция дышит, Хартия торжествует, король правит».
