В январе 1967 года хунвэйбины обратили свой гнев на партийную верхушку Шанхая. 100-тысячная толпа собралась на Народной площади, чтобы осудить городской комитет партии и низложить его лидеров35. Мао публично благословил участников митинга и поддержал смену руководства шанхайской парторганизации. На целое десятилетие после этого Китай ушел внутрь себя, полностью отдавшись истерическому отрицанию мирового и собственного наследия. Страна отозвала всех своих иностранных послов кроме одного. Университеты закрылись. Экономика замерла. Уничтожались не только символы иностранного господства, но и реликвии китайской цивилизации, существовавшей на протяжении тысячелетий до подписания неравноправных договоров; теперь они воспринимались как артефакты «феодальной» докоммунистической культуры, не нужные Новому Китаю. Вместо того чтобы примириться со своим прошлым, Китай уничтожал его.
После смерти Мао в 1976 году обнищавшая, истощенная десятилетием хаоса страна нуждалась в прагматичном руководстве. В 1978 году к власти пришел Дэн Сяопин, чья проведенная во Франции молодость и работа в качестве парторга в Шанхае конца 1920-х годов навлекли на него в разгар Культурной революции обвинения в «соглашательстве с капиталистами».
Несмотря на то что он разделял многие традиционно шанхайские ценности, в том числе уважение к рыночным механизмам и стремление к открытости к внешнему миру, самого Шанхая Дэн опасался. Этот город был не только родиной китайского капитализма, но и колыбелью культурной революции, дестабилизировавшей страну. Дэн не захотел начинать рыночные преобразования с Шанхая. Вместо этого он задумал апробировать свою политику в совершенно новом городе под названием Шэньчжэнь, который было решено построить на границе с британским Гонконгом, разбогатевшим во времена маоистского экономического застоя благодаря бегству из Шанхая предприятий и предпринимателей. Дэн объявил Шэньчжэнь первой в Китае «особой экономической зоной», где на территории коммунистического государства поощрялись частные предприятия и иностранные инвестиции.
Чтобы не затевать внутрипартийных идеологических дискуссий о коммунизме и капитализме, Востоке и Западе, Дэн преподнес свою зону свободного рынка в Шэньчжэне просто как «эксперимент». То, что делал Дэн Сяопин, лучше всего описывают его же прославленные (пусть и апокрифические) афоризмы: он «пересекал реку, нащупывая камни» и ему было все равно «черная кошка или белая, главное, чтоб она ловила мышей». Но в морщинистом старике на восьмом десятке лет еще таился любопытный подросток, который, по его собственным воспоминаниям, приехал во Францию, чтобы «получить на Западе истинные знания, которые спасут Китай»36.
В течение еще целого десятилетия, пока Шэньчжэнь переживал экономический бум, Шанхай оставался спящим мегаполисом. По ночам в городе, где когда-то буйствовали неоновые вывески, было не видно ни зги. На улицах, некогда запруженных гудящими американскими автомобилями, теперь было тесно от бесшумных велосипедов. В старых банковских башнях на Бунде ночевали бездомные. А в национализированной гостинице «Мир» (в девичестве Cathay) один и тот же джаз-банд каждый вечер играл одни и те же композиции для тщательно отобранных иностранных туристов, которым коммунистические власти соблаговолили выдать прежде никому не нужный документ: визу для посещения Шанхая.
Во времена британского владычества Бомбей был узловой точкой империи. Остров у побережья Индии был одинаково тесно связан с метрополией по морю и с субконтинентом по железной дороге. Ни стопроцентно британский, ни полностью индийский, Бомбей был чем-то третьим. Но какая судьба ждала его в новой независимой Индии?
То, что Бомбей не очень вписывался в свежеобразованную республику, стало очевидно, когда сразу после обретения независимости вокруг него закипели языковые распри. Правительство в Дели разделило Индию на штаты, организованные по лингвистическому принципу. Эта федеративная схема отлично работала в сельских районах и вполне подходила даже таким крупным городам, как Калькутта, где языком общения был бенгальский, или Мадрас, где почти все владели тамильским. Но в Бомбее, где были перемешаны представители самых разных народов, причем не только из Индии, ближе всего к статусу универсального средства коммуникации был английский. Однако в первые годы независимости английский, как язык колониального господства, было решено постепенно, в течение пятнадцати лет, вывести из обращения (чего в итоге так и не произошло).
