Поражает мастерство, с которым построена вся эта необычно сложная многоплановая, многофигурная композиция. Художник явно незнаком с законами перспективы. Масштабы и пропорции не соблюдены. Используемые им приемы изображения деталей ландшафта, построек, людей и животных чрезвычайно просты и условны. Так, горы обводятся условным голубым контуром. Деревья как бы втыкаются в них сверху. Дома ставятся как плоские декорации, вырезанные из картона или бумаги, без намека на объемность. Фигуры людей чаще всего изображены в профиль или в повороте туловища на три четверти. Художник явно не имеет понятия о светотени, пользуется только локальным цветом и т. д. И несмотря на все это, отдельные эпизоды фриза воспринимаются чуть ли не как зарисовки с натуры: столько живой наблюдательности, экспрессии, умения схватить и выделить главное в каждой конкретной ситуации вложено в них художником. Картина производит живое и убедительное впечатление еще и потому, что в каждой отдельной сцене художник умеет найти наилучший угол зрения. В одних случаях он изображает предметы так, как если бы они находились на горизонтальной плоскости на некотором удалении от наблюдателя. В других взгляд художника поднимается снизу вверх и как бы по диагонали (например, в сцене высадки на вражеский берег). В третьих, наоборот, взгляд падает по вертикали сверху вниз, и тогда весь ландшафт превращается в некое подобие карты, как на фрагменте, изображающем реку, текущую среди пальм. Населив свою панораму множеством разнородных фигур (всего в ней насчитывают более 80-ти одних только человеческих фигур) и предметов, художник удачно избегает чрезмерной загроможденности пространства. Каждая фигура, каждый предмет у него точно знают свое место, не наползают друг на друга, а следуют одна за другой в строгой логической последовательности. Благодаря этому фреску можно читать как книгу. Наконец, нельзя не обратить внимания на большую соразмерность всех деталей фрески. Хотя соблюсти и выдержать реальные пропорции изображаемых предметов художник, конечно, не мог, да вряд ли и стремился к этому, мы не найдем у него и слишком резких нарушений масштабов, слишком больших контрастов между вещами, как это бывает, например, на средневековых иконах или в миниатюрах, когда человек превращается в какого-то Гулливера, которому ничего не стоит перешагнуть через крепостную стену или поставить ногу на крышу дома. У нашего мастера дома остаются домами (стоящие рядом люди вполне могут в них разместиться), корабли кораблями, а горы горами.
Все это тем более удивительно, что перед нами, в сущности, древнейший в истории мирового искусства образец пейзажной панорамы, созданный задолго до помпеянских мифологических пейзажей и даже до ассирийских барельефов с пейзажным фоном. В искусстве II тыс., возьмем ли мы Эгейский мир, Египет или какую-нибудь другую страну, мы не найдем ни одной вещи, которую можно было бы поставить рядом с этой поистине уникальной фреской.
Относительно содержания основных эпизодов фриза в науке пока нет единого мнения. Большие разногласия вызывает вопрос о локализации этих эпизодов. Где все это происходит? Маринатос выдвинул ряд довольно веских доводов в пользу побережья Северной Африки. Среди прочего он обращает внимание на типично африканскую флору и фауну в пейзаже с рекой, на негроидные черты в облике некоторых изображенных на фреске людей, в частности у утопленников в сцене морской битвы — широкие носы и курчавые волосы, растущие пучками. Сопоставляя эти и некоторые другие факты, Маринатос приходит к выводу, что первая сцена фриза изображает нападение с моря на ливийский город. Река, изображенная в следующих фрагментах, может быть Кинипсом (единственная река, впадающая в море западнее Нила, примерно в районе позднейшего Лептис Магна).
Уже после смерти Маринатоса внимательное изучение фриза выявило еще некоторые любопытные детали, подтверждающие его догадку. Так, в сцене кораблекрушения у одного из барахтающихся в воде людей видно за плечами некое подобие крылышек. В действительности это, по-видимому, короткий плащ или накидка, сделанная из звериной шкуры или, может быть, из птичьих перьев. Очень похожие накидки из шкур можно видеть у африканских охотников, изображенных в наскальных росписях пустыни Сахары (знаменитые фрески Тассили — см.:
