На втором этаже, наоборот, было много комнат, а из огромной кухни доносились умопомрачительные запахи. В уборной, размером с площадь и безупречно чистой, зачем-то стояла огромная ванна. Какие-то женщины, увидев нас, кинулись нас обнимать, повторяя:
— Посмотри на этих бедняжек…
— Боже, какие худенькие…
— А руки, руки-то…
— А следы на щиколотках… Смотри, какие раны…
— Сколько у них вшей…
И вот тут-то мы и поняли, для чего нужна ванна: ее наполнили горячей водой и, несмотря на наши протесты, стали хватать одного за другим, погружать в нее с головой и как следует отмывать, оттирать и отчищать. Потом нам выдали чистую одежду, накормили досыта и уложили в постели в комнатах по соседству.
Наступил вечер, и я впервые в жизни лежала сытая и чистая на удобной постели. Снизу, с улицы, где жизнь, казалось, никогда не останавливается, до меня доносились сотни разных звуков: шум моторов, гудки проезжающих машин, ослиный рев, чьи-то крики и смех, вой сирены, другие загадочные звуки, а вдалеке — чуть слышный зов муэдзина.
«Ни за что не усну», — подумала я.
И тут же провалилась в сон.
На следующее утро я по привычке проснулась на рассвете и стала оглядываться по сторонам, не понимая, где я нахожусь. Сначала подумала: «Скорей к станку. Я опоздала, хозяин меня накажет». Я вскочила и второпях оделась. Потом выбежала в коридор. В огромном доме было пусто и тихо. Я заглянула на нижний этаж: ни станков, ни хозяина, никакой работы.
И тогда я села на лестнице и заплакала. Не знаю почему. Я ни разу не плакала за все эти годы. Не плакала, когда мне было одиноко, когда я была рабыней в мастерской Хуссейна; не плакала, когда в конце рабочего дня руки у меня покрывались кровоподтеками, и даже когда боялась, что Икбал умрет под землей, в Склепе. Но в тот момент я не смогла сдержать рыданий. Одна из женщин, с которыми мы познакомились накануне, вышла из кухни и, присев рядом, обняла меня.
— Не бойся, малышка, — прошептала она мне на ухо, — все позади.
Но я плакала не от страха. Это было что-то другое.
Понемногу проснулись все остальные. Судя по растерянным лицам, им тоже было не по себе. Мы позавтракали и разбрелись кто куда, не зная, чем заняться.
Та самая женщина — которая, как мы потом узнали, была женой Эшан-хана — предложила:
— А вы поиграйте!
Мы кое-как поделились на группы. Было так непривычно, ведь мы не играли уже много лет и забыли, как это делается. Появился Эшан-хан, он улыбался и был одет, как всегда, в белое. Он собрал нас в круг и попросил каждого сказать, как называется его деревня, — Фронт освобождения позаботится о том, чтобы найти наши семьи и вернуть нас домой.
— Вы снова обнимете родителей!
Большинство стали радостно выкрикивать странные и неизвестные мне названия своих родных мест. Но некоторые молчали.
Карим, большой и неуклюжий, бормотал:
— У меня-то нет семьи, куда я пойду?
Малышка Мария обняла меня, прошептала мне на ухо своим все еще неуверенным голосом:
— Я боюсь, что мой папа умер. У меня есть только вы. Ты куда пойдешь, Фатима?
И правда, мне-то что делать? У меня были только размытые воспоминания о моей матери и совсем нечеткие — о братьях. Я уже не помнила их имен. Не была уверена, из какой я деревни. В ней было всего четыре дома, затерянные где-то в полях. Иногда мне даже казалось, что на самом деле их и вовсе нет.
Ко мне подошел Икбал.
— Ты уедешь? — спросила я его.
Я вспомнила, с какой одержимостью он старался держать в уме даже самые мельчайшие детали свой жизни дома. Икбал смотрел куда-то в сторону, словно избегал смотреть прямо на меня.
— Да, — тихо сказал он, — думаю, да.
— Тебе наверняка хочется снова обнять их.
— Конечно…
— И ты не рад?
Икбал помолчал немного.
— Не знаю, — сказал он наконец.
Мне было непонятно.
— Понимаешь, — словно раздумывая, начал объяснять он, — мне, конечно, хочется снова увидеть мою семью спустя столько времени.
Хочется увидеть маму и папу. Но я не хочу жить их жизнью.
— Боишься, что они снова тебя продадут?
— Не в этом дело, — сказал он, — мой отец, как и твой, продал меня не потому, что он плохой. Для них это было большим горем, но они просто не могли иначе. Нет, дело совсем не в этом. Дело в том, что я хочу заниматься другим.
— Чем?
Икбал поискал глазами Эшан-хана.
— Пока не знаю.
Мы еще немного помолчали. Потом Икбал взял за руку меня и Марию.
— Пойдем! — громко сказал он.
— Куда?
— На улицу, мы не должны сидеть здесь и грустить.
— На улицу? — спросили мы. — А разве можно?
— Конечно, можно. Мы свободны!
— А что ты хочешь делать? — спросили мы хором.
Он принял загадочный вид:
— Эшан-хан подарил мне кое-что. А я кое-что тебе обещал.
Снаружи все было новым, странным и шумным. Мы без конца глазели по сторонам. Светило солнце, дул ветер и отовсюду доносились разнообразные запахи. Мы вскарабкались на холм над городом: за спиной у нас остались последние дома, а впереди — только камни, трава и полуденный зной. Город внизу качался в дымке, но там, куда забрались мы, воздух был ясным и чистым.
— Не смотрите! — приказал Икбал.
