— Черт побери, Барретт, так вы с ней этим занимаетесь или нет? — допытывался он.
— Рэймонд, я тебя как друга прошу — не спрашивай.
— Но черт побери, Барретт, но ведь и днем по будням, и по ночам в пятницу и субботу!.. Наверняка вы с ней этим занимаетесь.
— Что тогда спрашиваешь, Рэй?
— Потому что это вредно для здоровья.
— Что именно?
— Да все! Вся эта ситуация. Раньше ведь так не было?! Раньше ты дядю Рэя уважал, все детали ему выкладывал. А так — несправедливо, тут что-то нездоровое. Черт возьми, что в ней есть такого, чего нет в других?
— Послушай, Рэй. Это зрелая любовь.
— Любовь?
— Не произноси это слово, как ругательство.
— Любовь? В твоем возрасте? Мне страшно за тебя.
— Почему? Боишься, что я свихнусь?
— Боюсь за твое холостяцкое состояние. За твою свободу. За твою жизнь!
Бедный Рэй. Он действительно обеспокоен.
— Ты что, боишься потерять соседа по комнате?
— Выдумал еще[3], потерять? Да мне еще одна досталась, вечно тут торчит!
Я как раз одевался идти на концерт, пора было завершать это обсуждение.
— Не мучайся, Рэй. Снимем квартиру в Нью-Йорке, будем менять девочек каждую ночь. Все перепробуем.
— Как же не мучаться? Я же вижу. Она тебя окрутила.
— Все под контролем, — сказал я. — Расслабься. Поправляя галстук, я направился к двери. Но Рэй не мог угомониться.
— Эй, Оливер!
— Ну?
— Так ты ее трахаешь?
На этот концерт не я пригласил Дженни. А она меня. Она в нем участвовала. Оркестр Баховского общества исполнял Пятый Бранденбургский концерт, и она солировала на клавесине. Конечно, я часто видел, как она играет, но никогда — с оркестром или на публике. Я так ею гордился! И по-моему, она ни разу не ошиблась.
— Ты великий музыкант, — сказал я ей после концерта.
— Сразу видно, как ты разбираешься в музыке, подготовишка.
— Достаточно.
Мы были во дворе Данстерского колледжа. Стоял один из тех апрельских вечеров, когда начинаешь верить, что весна, наконец, доберется и до Кембриджа. Ее приятели-музыканты прохаживались поблизости (включая и Мартина Дэвидсона, который забрасывал меня невидимыми снарядами ненависти), и поэтому я не мог спорить с Дженни о тонкостях игры на клавишных.
Мы решили прогуляться по берегу реки.
— Протри глаза, Барретт. Я играю хорошо. Не отлично. И даже не на уровне университетской сборной. Просто хорошо. Понятно тебе?
Как с ней спорить, если она решила принизить себя?
— Понял. Ты играешь хорошо. Так и действуй.
— А кто сказал, что я не буду продолжать? Поэтому я и собираюсь заниматься у Нади Буланже.
О чем это она говорит? По тому, как она осеклась, я сразу понял, что она сказала больше, чем хотела.
— У кого?
— У Нади Буланже. Знаменитая учительница музыки. В Париже.
Последнее слово она произнесла довольно невнятно.
— В Париже? — медленно повторил я.
— Она набирает очень мало учеников из Америки. Мне повезло. И стипендия хорошая.
— Дженнифер… Ты едешь в Париж?
— Я никогда не была в Европе. И жду не дождусь.
Я схватил ее за плечи. Может, слишком грубо, не знаю.
— И давно ты это решила?
Единственный раз в жизни она не смогла посмотреть мне прямо в глаза.
— Оливер, не будь дураком! — сказала она. — Это неизбежно.
— Что неизбежно?
— Окончим университет, и каждый пойдет своей дорогой. Ты в юридическую школу…
— Постой, постой. Что ты такое говоришь?
Теперь она посмотрела мне в глаза. Лицо ее было печально.
— Оливер, ты миллионер, а я социальный ноль.
Я все еще держал ее за плечи.
— А при чем здесь свои дороги? Мы вместе. Мы счастливы.
— Да ладно тебе придуриваться — повторила она. — Гарвард — это как мешок с подарками Санта-Клауса. Туда можно засунуть любую игрушку. Но когда Новый год прошел… — она запнулась, — надо возвращаться по домам.
— Ты хочешь сказать, что собираешься печь булки у папы в Крэнстоне?
Я был в отчаянии.
— Пирожные, — поправила она. — И не надо смеяться над моим отцом.
— Тогда не оставляй меня, Дженни. Пожалуйста.
— А моя стипендия? А Париж, которого я, черт побери, ни разу в жизни не видела?
— А как же наша свадьба?
Эти слова произнес я, хотя на какую-то долю секунды сам засомневался.
— Кто говорит о свадьбе?
— Я говорю.
— Ты хочешь жениться на мне?
Склонив голову набок, она без всякой улыбки спросила:
— Почему?
Я смотрел ей в глаза.
— Потому.
— А-а, — сказала она. — Это очень хорошая причина.
Она взяла меня за руку (а не за рукав, как раньше), и мы пошли вдоль реки. Говорить больше было не о чем.
Город Ипсвич, штат Массачусетс, находится в сорока минутах езды или около того от нашего моста через реку — зависит от погоды и скорости. Мне несколько рад удавалось уложиться в двадцать девять. Один почтенный банкир из Бостона утверждает, что проехал еще быстрее, однако когда речь заходит о том, что кто-то преодолел расстояние от университета до имения Барреттов меньше, чем за тридцать минут, становится трудно отделить факты от фантазий. Ведь и на шоссе № 1 есть светофоры. Лично я считаю двадцать девять минут абсолютным пределом.
— Ты несешься как маньяк, — сказала Дженни.
— Это Бостон, — ответил я. — Здесь все маньяки. — В этот момент мы остановились у светофора.
— Мы разобьемся еще до того, как нас прикончат твои родители.
