Вот их и приходилось хоронить. Однако это не объясняет, почему неандертальцы иногда хоронили головы отдельно от тела, а в качестве надгробия устанавливали определенным образом кости медведя.
Чтобы объяснить смысл этого обычая, приходится предположить, что у неандертальцев были представления если не о загробном мире, то по меньшей мере — о мертвецах, способных оживать. И чтобы этого избежать, нужно отделить голову от тела, поставить на страже около покойника мертвого хищника или связать труп, как это характерно для некоторых погребений кроманьонской эпохи.
А от этих представлений недалеко уже и до идеи потустороннего мира, царства мертвых, которое обычно не сообщается с миром живых — но могут быть исключения. Самые типичные — это призраки, которые приходят из мира мертвых в мир живых, и колдуны, которые из мира живых общаются с миром мертвых.
Очевидно, что эта глобальная идея, которая по большому счету стала основой всех религий, могла возникнуть, как ответ на разные вопросы «Почему?»
«Почему надо хоронить покойников?»
«Почему надо убивать жену после смерти мужа?»
«Почему одних людей можно есть, а других нельзя?» (Отсюда недалеко уже и от идеи рая и ада. Свои попадают в рай, а чужие — в ад, или — первоначально — обращаются в небытие или растворяются в других людях, будучи съедены победителями).
А идея, которая гласит, что людоед приобретает качества съеденного им человека, впрямую ведет к обожествлению природы. В самом деле, никуда не деться от логической цепочки. Если съедая мясо человека, каннибал приобретает качества этого человека, значит, съедая мясо медведя, человек приобретает качества медведя. Так может быть, он приобретает и способность превращаться в медведя?
Отсюда идет вера в оборотней.
Впрочем, возможен и другой вариант. Человек ест чужих людей и оленей. Так какая между ними разница? Может быть, олени — это просто другие люди.
Тем более, что первобытный человек считает настоящими людьми только членов своей общины. Названия многих народов, даже ныне существующих, в переводе означает просто «люди» или «настоящие люди». Так что для первобытного человека все, кроме его соплеменников — это просто часть живой природы.
Это представление порождает не то чтобы обожествление природы, а скорее наделение ее элементов — животных, растений и даже неживых объектов — человеческими качествами.
Обожествление природы происходит на следующей стадии. Если возникает вера в потусторонний мир и сверъестественные способности мертвых людей, то почему бы не распространить это представление и на всю природу. Ведь звери, деревья, камни и реки — это просто другие люди.
Правда, веру в оборотней принято возводить к древнему способу охоты — когда человек переодевается зверем и таким способом обманывает потенциальную добычу. И отсюда же выводится древнейшая религия человечества — тотемизм.
Однако племенные тотемы — это далеко не всегда те звери, которых члены племени употребляют в пищу. Часто бывает наоборот — на поедание тотемного животного налагается запрет. И право же странно, что австралийский абориген, переодевшись страусом, охотится на страусов, а тотем его племени — орел, который считается несъедобным.
Наверное, тотемами могли становиться разные животные. У одних племен — объекты охоты, у других — те животные, качества которых люди хотели приобрести, а у третьих — те животные, от употребления которых в пищу члены племени воздерживались, чтобы не унаследовать их качеств. Сначала возникало табу на поедание этих животных, потом забывалось первичное объяснение (например, с исчезновением самой идеи о наследовании качеств через пищу), а потом находился ответ на вопрос «Почему?» — потому что животное священно.
Конечно, идею наследования качеств через пищу необязательно выводить из людоедства. Можно представить и более простую логическую цепочку. Лев силен и храбр — съешь сердце льва и тоже будешь сильным и храбрым.
Но вряд ли эта цепочка была столь очевидна для первобытного охотника. Конечно, современному человеку трудно встать на точку зрения первобытного охотника, но все-таки кажется более логичным, если сначала возникает представление о переходе качеств от человека к человеку, и только потом, через ложный силлогизм («я ем людей и оленей — значит, олени тоже люди») распространить это представление на другие объекты.
Для развития идеи в противоположном направлении трудно найти основания. Хотя одно все-таки есть. И это — само противопоставление своих чужим.
В рамках этого противопоставления действительно возможно объединение всех прочих людей со зверьми, растениями и объектами неживой природы. А людоедство в таком случае является не причиной, а следствием подобного объединения.
Поэтому я отношу предположения о важной роли людоедства в возникновении многих обычаев, широко распространенных среди людей, к разряду спорных гипотез.
Иное дело — сама идея вражды между общинами людей, как главного двигателя эволюции Предков и прогресса Сапиенсов.
