– Ладно, в общем, я съездил туда. Летите, Вороны[84], заклюйте и разметайте их. – Он каркает, вновь неловко смеется, еще раз прикладывается к бутылке. Вина в ней уже на донышке. – За дом выручили семьдесят «штук», что-то вроде этого, и я получил три двести, большие деньги, не правда ли? Но, так или иначе, я поездил по нашей части Мартенсберга перед аукционом, и магазин стоял на прежнем месте, в миле по шоссе от нашего дома, и если бы кто сказал мне, когда я был маленький, что до магазина всего лишь миля, я бы ответил ему, что он совсем заврался и вообще ку-ку. Магазин не работал, витрины забиты досками, на двери висела табличка с выцветшей, но еще читаемой надписью «ПРОДАЕТСЯ». Вывеска на крыше была в лучшем состоянии, и на ней любой мог прочитать «МАГАЗИН МЮЛЛЕРА». Только мы всегда называли его «Мюли», потому что так называл его отец. Как называл «Ю. С. Стил» – «Ю. С. Бег борроу энд стил»[85]… и он называл Питтсбург Говняным городом… и… ох, черт побери, Лизи, я плачу?
– Да, Скотт. – И собственный голос донесся до ее ушей издалека.
Он берет одну из бумажных салфеток, которые им дали в отеле вместе с ленчем, и вытирает глаза. Когда отрывает салфетку от лица, уже улыбается.
– Пол сказал мне, чтобы я хорошо себя вел, пока он сходит в «Мюли», и я сделал то, о чем просил Пол. Я всегда так делал. Ты знаешь?
Она кивает. Ты хорош с теми, кого любишь. Ты хочешь быть хорошим с теми, кого любишь, потому что знаешь: твое время с ними будет слишком коротким, как бы долго оно ни длилось.
– А когда он возвращается, я вижу, что он принес две бутылки «Ар-си», и знаю, что он собирается сделать хороший бул, и для меня это счастье. Он велит мне идти в мою спальню и полистать книги, пока он будет его делать. В спальне я сижу долго и знаю, это будет длинный хороший бул, и для меня это тоже счастье. Наконец я слышу его крик: мне нужно пойти на кухню и посмотреть на стол.
– Он когда-нибудь называл тебя Скутером? – спрашивает Лизи.
– Только не он, никогда. К тому времени, когда я добираюсь до кухни, его там нет. Но я знаю, что он наблюдает за мной. На столе лежит клочок бумаги и на нем написано «БУЛ!». А еще там написано…
– Одну секунду, – говорит Лизи.
Скот смотрит на нее, изумленно приподняв брови.
– Тебе тогда было три… ему – шесть… или ближе к семи…
– Да…
– Но
– Да? – Брови Скотта поднимаются еще выше, как бы спрашивая: «А что тут такого?»
– Скотт… твой безумный отец понимал, что он измывается над двумя долбаными вундеркиндами?
Скотт удивляет ее, откидывая назад голову и хохоча.
– Да такая мысль просто не могла прийти ему в голову. Просто слушай, Лизи. Потому что это был самый лучший день моего детства, возможно, потому, что это был такой длинный день. Должно быть, кто-то в «Гипсам» серьезно напортачил, и моему старику пришлось работать сверхурочно, не знаю, но дом принадлежал нам с восьми утра до заката…
– И никакой няни?
Он не отвечает, но смотрит на нее так, словно у нее помутилось в голове.
– Никакой соседки, которая могла заехать, чтобы посмотреть, как вы там?
– Наши ближайшие соседи жили в четырех милях. «Мюли» находился ближе всего. Отцу это нравилось, и, поверь мне, всем, кто жил в тех местах, нравилось тоже.
– Ладно. Расскажи мне вторую часть. «Скотт и хороший бул».
– «Пол и хороший бул». Великий бул. Превосходный бул. – Воспоминания разглаживают его лицо. Противовес ужасу на скамье. – У Пола был блокнот с разлинованными страничками, блокнот производства компании «Деннисон», и когда он делал станции була, то вырывал страничку, а потом делил на части по линейкам. Чтобы блокнота хватило на большее время, ты понимаешь?
– Да.
– Только в тот день ему пришлось вырвать две, а может, и три странички, Лизи, таким длинным был тот бул! – В этом радостном воспоминании Лизи видит, каким он был ребенком. – На полоске бумаги, что лежала на столе, я прочитал: «БУЛ!» – на первой и на последних полосках обязательно присутствовало это слово, а ниже, под этим словом…
Прямо под словом «БУЛ» еще одна строчка, большими заглавными буквами, аккуратно выведенными Полом:
Но прежде чем думать над этой загадкой, Скотт смотрит на последнее число, 16, смакуя его. Он переполнен радостным волнением. Прежде всего он знает, что Пол никогда не обманывает. Если он обещает шестнадцать станций, значит, будет пятнадцать загадок. Если Скотт не сможет с какой-то справиться, Пол поможет. Крикнет из того места, где будет прятаться, жутко пугающим голосом (это отцеголос, хотя Скотт поймет это лишь много лет спустя, когда будет писать жутко пугающую историю, «Голодных дьяволов»), и его подсказки обязательно позволят Скотту сообразить, чего от него хотят.
