Лизи оставляет кладбище с грубыми крестами позади. Идет вдоль берега к каменным скамьям, где сидит ее муж. Песок плотный и покалывает подошвы. Только тут до нее доходит, что она босиком. Ночная рубашка и все, что под ней, на месте, а вот шлепанцы остались на другой стороне. Ощущения, которые вызывает песок, противны и одновременно приятны – и при этом знакомы, и, добравшись до первой скамьи, Лизи вспоминает откуда. В детстве ей снился сон, в котором она летала по дому на ковре-самолете, никому не видимая. После этих снов она просыпалась оживленной, перепуганной и мокрой от пота. Так песок на ощупь не отличался от того самого самолета… словно она могла согнуть колени, рвануться вперед и… не прыгнуть, а полететь.
Оторваться от этого захватывающего видения Лизи удалось с невероятным трудом. Ничто другое никогда не требовало от нее столь титанических усилий. Наверное, так же нелегко ей давался только подъем после долгого утомительного рабочего дня и лишь нескольких часов божественного, глубокого сна. Она обнаруживает, что уже не стоит на песке, а сидит на скамье в третьем ряду от маленького пляжа, смотрит на воду, а подбородок покоится на ее ладони. И она видит, что луна потеряла оранжевый цвет. Стала как сливочное масло, чтобы вскорости сменить желтое на серебряное.
Лизи чувствует, что ее взгляд вновь притягивается к пруду… к умиротворенности пруда, по которому в сгустившихся сумерках теперь бредут только двое или трое людей (среди них одна женщина, которая держит на руках то ли большой тюк с одеждой, то ли спеленутого младенца), и усилием воли отворачивается, смотрит на окружающие пруд скалы, звезды, начинающие пробиваться сквозь темную синеву, и редкие деревья, растущие на обрыве. Когда уверенности у нее прибавляется, она встает, поворачивается спиной к воде и вновь находит Скотта. Это просто. Желтый афган четко просматривается даже в темноте.
Она идет к нему, переступая с одного ряда-скамьи на другой, словно на футбольном стадионе. Обходит стороной одну из фигур, завернутых в кисею, но света хватает, чтобы увидеть пустые глазницы и кисть руки, которая высовывается наружу.
Это женская кисть с облупленным красным лаком на ногтях.
Когда Лизи добирается до Скотта, сердце бьется так сильно, что приходится хватать ртом воздух, пусть подъем не так уж и крут. Вдалеке хохотуны вновь подают голоса, смеются над какой-то своей бесконечной шуткой. А с той стороны, откуда она пришла, доносится едва слышный, но доносится, отчетливый звон колокольчика Чаки, и она думает:
– Скотт? – шепчет она, но Скотт на нее не смотрит. Скотт пристально смотрит на пруд, над которым легкий туман, тончайшая дымка, начинает подниматься в свете восходящей луны. Лизи позволяет себе бросить один короткий взгляд на пруд, после чего сосредоточивает все внимание на муже. Она выучила урок, знает, к чему ведет слишком долгое лицезрение пруда. Во всяком случае, надеется, что выучила. – Скотт, пора возвращаться домой.
Ничего. Никакой реакции. Она помнит, как не соглашалась с ним, говоря, что он не безумец, что написание историй не превратило его в безумца, на что Скотт ей отвечал: «Я надеюсь, ты останешься везунчиком, маленькая Лизи». Но она не осталась, не так ли? Теперь она знает гораздо больше. Полу Лэндону ударила в голову дурная кровь, и он окончил свою жизнь прикованным к столбу в подвале уединенного фермерского дома. Его младший брат женился и сделал блестящую литературную карьеру, но пришла пора платить по счету.
– Скотт? – вновь шепчет она, наклонившись к самому уху. Берет обе его руки в свои. Они холодные и гладкие, восковые и расслабленные. – Скотт, если ты здесь и хочешь вернуться домой, пожми мне руки.
