«Они называются вайя?» – гадает Лизи, думает, что спросит за ленчем у Скотта. Скотт-то наверняка знает. Но спросить так и не удается. Потому что появляются другие вопросы.
Скотт направляется к иве, Лизи – за ним, поднимая ноги, стряхивая снег со снегоступов, шагает по следам своего жениха. Добравшись до дерева, Скотт, как занавес, раздвигает покрытые снегом ветви с зеленой листвой и заглядывает внутрь. Его обтянутый синими джинсами зад приглашающе смотрит на нее, словно напрашивается на пинок.
– Лизи! – говорит Скотт. – Тут очень мило. Подожди, пока ты…
Она поднимает снегоступ «А» и прикладывает его к обтянутыми синими джинсами заду «Б». Жених «В» мгновенно исчезает в засыпанной снегом иве «Г» (в удивлении выругавшись). Это забавно, очень забавно, и Лизи начинает смеяться, стоя под падающим снегом. Она вся им покрыта, даже ресницы потяжелели от снега.
– Лизи? – доносится из-под белого зонтика.
– Да, Скотт?
– Ты меня видишь?
– Нет, – отвечает она.
– Тогда подойди поближе.
Она подходит по его следам, зная, что ее ждет, но когда его рука выстреливает сквозь снежно-зеленый занавес, а пальцы ухватывают ее запястье, это все равно сюрприз, и она вскрикивает, смеясь, потому что она не просто удивлена; она даже немного испугана. Он тащит ее на себя, и холодная белизна накрывает ее лицо, на мгновение ослепляет. Капюшон ее куртки откинут, и снег попадает на шею, замораживает теплую кожу. Лизи стягивает с ушей меховые наушники и слышит приглушенное «бламп»: за ее спиной с дерева падают тяжелые глыбы снега.
– Скотт! – ахает она. – Скотт, ты меня на… – и замолкает.
Он стоит перед ней на коленях, капюшон его куртки откинут назад, открывая гриву черных волос, почти таких же длинных, как у нее. Теплые наушники висят на шее как настоящие. Рюкзак рядом с ним, прислонен к стволу дерева. Он смотрит на нее, улыбается, ждет, когда она сообразит, что к чему. И Лизи соображает. Соображает быстро. «Любой сообразил бы», – думает она.
Ощущение такое, будто ее пустили в сарай, где большая сестра Анда и ее друзья играли в пиратов…
Но нет. Даже лучше, потому что здесь не пахнет старым деревом, отсыревшими журналами и заплесневелым мышиным пометом. Он словно привел ее в совершенно другой мир, затащил в магический круг, и все пространство под белым куполом принадлежит только им. Диаметр основания этого пространства – десять футов. По центру – ствол ивы. У травы, растущей вокруг, по-прежнему цвет лета – зеленый.
– Ох, Скотт. – И у нее изо рта не вырывается пар. Тут
– Круто, правда? А теперь послушай, как здесь тихо.
Он замолкает. Молчит и она. Поначалу думает, что вообще нет никаких звуков, но это не так. Один есть. Она может слышать медленные, приглушенные удары. Это ее сердце. Он протягивает руки, снимает с нее перчатки, берет ее руки в свои. Целует каждую ладошку точно посередине. Оба не говорят ни слова. Тишину нарушает Лизи: урчит ее желудок. Скотт хохочет, усаживается спиной к стволу ивы.
– И мой тоже урчит, – признается он. – Я хотел вытащить тебя из этих лыжных штанов и трахнуть здесь, Лизи, тут достаточно тепло, но после такой прогулки я слишком голоден.
– Может, позже, – отвечает она, зная, что позже она так наестся, что ей будет не до траханья, но это и не важно; если снег и дальше будет так валить, они почти наверняка проведут вторую ночь в «Оленьих рогах», и ее это вполне устраивает.
Она раскрывает рюкзак и выкладывает их ленч. Два толстых сандвича с курятиной (и много-много майонеза), салат, два увесистых куска того, что оказывается пирогом с изюмом.
– Конфетка, – говорит он, когда она протягивает ему бумажную тарелку.
– Разумеется, конфетка, – соглашается она. – Мы под конфетным деревом.
Он смеется.
– Под конфетным деревом. Мне это нравится. – Потом улыбка тает, и он смотрит на нее со всей серьезностью. – Тут мило, не правда ли?
– Да, Скотт. Очень мило.
Он наклоняется над едой. Она наклоняется ему навстречу. Они целуются над салатом.
– Я люблю тебя, маленькая Лизи.
– Я тоже люблю тебя. – И в тот момент, спрятанная от мира в этом зеленом и магическом круге тишины, она не могла любить его больше. Это точно.
