Я кивнула. Для меня это было не просто здорово, это было тем, что поддерживало меня, мысль о том, что я смогу поехать туда, о том, что там меня, возможно, ждет счастье.
Услышав, как захлопнулась входная дверь, Джессика подложила подушку под спину и сделала глубокий вдох. Тот день, когда три недели назад Мэттью вернулся на работу, был черным днем. Весь вечер до этого Джессика наблюдала, как он гладит свои рубашки, сортирует свои записи, она пристально вглядывалась в него, умоляя про себя, чтобы он прочитал ее мысли. Она понимала, что должна была бы выгладить его рубашки – довольно было того, что его мысли были заняты подготовкой к выходу на работу после двухнедельного отпуска, – но она была не в состоянии подняться с дивана. Она боялась озвучить свои опасные мысли:
Теперь, услышав, как он схватил свои ключи с пристенного столика и вышел на улицу, в большой мир, Джессику переполняло чувство одиночества. Неважно, что она изо всех пыталась успокоиться, вслух напоминая себе о том, что все, что от нее требуется, это оставаться здесь, в их чудесном доме, и заботиться о здоровье малышки. Это ни йоту не приблизило ее к тому, чтобы избавиться от вязкого ощущения горькой безнадежности, наполнявшего все ее существо. Малейший намек на критику раздражал ее. Одна только мысль о том, что он обсуждал ее с патронажной сестрой Кэти, привела Джессику в ярость. Она предположила, что трудные роды стали для Джессики своего рода шоком – что же, это истинная правда, Кэти! Ты думаешь? Гнев нарастал быстро, но еще быстрее она погружалась в глубокую безысходность. Свою печаль она представляла как нечто, таившееся внутри нее, ползающее по ее жилам и заполняющее любые пустоты, которые можно было отыскать. Сейчас эта темная масса находилась под горлом, и она знала, что не сможет проконтролировать ее, она выплеснется наружу и поглотит ее. Этого она боялась больше всего.
Она лежала, позволяя холодному покрову страха окутывать себя, безнадежно желая, чтобы день прошел поскорее и она услышала, как Мэттью открывает замок своим ключом, что означало, что она сможет переложить на него ответственность за Лилли. Она ничего не могла поделать с собой, чтобы перестать так думать. Ей было все рано, какая стоит погода – светит солнце или идет дождь, пасмурно или светло на улице, каждый день становился для нее вызовом еще до того, как начинался, что изматывало ее.
Она принимала любое предложение о помощи от своих родителей или от родителей мужа. Всякий раз, когда она передавала Лилли им в руки, она испытывала что-то вроде экстаза, но подъем быстро сменялся болезненным спадом, сопровождавшимся страданием от осознания своей вины. Джессика избегала групповых занятий для молодых мам и малышей, компаний из женщин с прогулочными колясками, преграждающих проход в кафе и обменивающихся советами по воспитанию детей, воркуя со своими отпрысками и сравнивая их друг с другом. Она была не похожа на них. В ней не было здорового ощущения материнства, и в походке не было упругости, ее похудевшее после беременности тело еще не приобрело прежние формы.
Джессика взглянула на часы, было 7 часов утра, а она уже чувствовала себя совершенно изнуренной при мысли о том, что ее ждет впереди. При мысли о том, что она проведет много часов одна наедине с ребенком, к горлу подкатывал комок страха. Закрыв глаза, она стала молиться про себя.
