Он внимательно посмотрел на меня, нахмурил брови и о чем-то некоторое время думал. Я понял, что в тот момент он наконец-то начал воспринимать меня всерьез. Он попросил меня кратко пересказать ему свою биографию, я рассказал о детстве, о Борисове, о тебе, об Ольге, о Людмиле, о намерении принять христианство, о поездке в Сочи и о том, что случилось со мной в аэропорту Шереметьево. Я старался рассказывать как можно более спокойно и при этом не упускать ни одной детали. Я следил за тем, чтобы не утомить американца, не наскучить ему и не вызвать у него раздражения, а кроме того, ни на секунду не забывал о времени. Ведь дверь могла в любой момент открыться, и журналист, которого, как я узнал, звали Генри, мог встать и уйти».
В двери повернулся ключ. Мы оба вздрогнули. Раздался голос Хатидже-ханым.
– Доброе утро, это я! А со мной гости!
Что еще за гости, подумал я. Девушка взволнованно посмотрела на меня, я лишь развел руками, попросил ее отвернуться, встал с кровати, накинул на себя халат, а затем выглянул. Рядом с Хатидже-ханым стоял Мухаррем. Так, значит, вот кто у нас в гостях! Я сказал, что сегодня очень занят, и избавился от Мухаррема, велев ему прийти на следующий день.
Парень безропотно повиновался. Хатидже-ханым принесла нам кофе, а затем занялась своими делами. Я продолжил рассказ.
«Я рассказал свою историю, надеясь, что она сохранится в памяти американца. Я видел, что он не очень удивлен. Как бы то ни было, он был военным корреспондентом – ему многое довелось повидать. Он знал, что во время войн и международных конфликтов цена человеческой жизни крайне мала.
Когда я закончил рассказ, он некоторое время молчал.
– Я, конечно, могу ошибаться, – наконец произнес он, – но почему-то я уверен, что все, что с вами произошло, связано с тем, что вы мусульманин. Сколько бы вы в душе не стремились к христианству, в вашем паспорте все равно записано «религия: ислам». Кроме того, вы смуглый, у вас мусульманское имя.
– Разве это преступление? – спросил я.
– Это повод вас заподозрить. Ну, да ладно, подождите, мы во всем разберемся.
Меня вновь охватил страх, – я страшно боялся того, что, как только он выйдет отсюда, то сразу забудет обо мне. Я внимательно посмотрел ему в глаза.
– Обещайте, что не забудете меня!
– Даю слово!
Около полудня дверь открылась, и его увели. Прощаясь, он повторил, глядя мне в глаза: «Даю слово». А я остался в полном одиночестве. Я ждал, но, кроме человека с бульдожьим лицом, никто не приходил.
И вновь я начал терять ощущение времени. Иногда мне казалось: никакого журналиста по имени Генри здесь не было, все произошло у меня в голове – меня терзают галлюцинации. В какой-то момент это предположение начало превращаться в уверенность. Не знаю, сколько дней и ночей пробежало, но однажды дверь неожиданно открылась, и в камеру вместе с человеком с бульдожьим лицом вошел какой-то офицер. Они стали говорить что-то по-русски. По словам «давай, давай» я понял, что мне нужно встать и следовать за ними.
Со страхом я вышел в коридор. Меня завели в какую-то комнату. В мои глаза будто впились тысячи лезвий – комната была залита солнечным светом. Я не мог ничего разглядеть и руками прикрыл глаза. Какой-то голос произнес на моем родном языке: «Не плачь, теперь все позади». А я и не думал плакать, слезы текли у меня от света.
Поразительным было другое: впервые за долгое время я слышал турецкую речь. Наконец, я смог разглядеть силуэт напротив. Человек был молодым, в костюме и протягивал мне руку. Я тоже, дрожа, протянул ему свою.
Постепенно глаза мои привыкали к свету, я посмотрел по сторонам. За столом чуть поодаль сидел рослый русский офицер. Из окна сбоку солнце светило ему прямо в лицо, за окном, словно белая вата, хлопьями сыпал снег, в комнате было жарко.
Говоривший по-турецки сообщил, что его зовут Назым. Он является местным представителем турецкого консула; ему сообщили о моем деле, и он приехал мне на помощь. Русский офицер указал на два стула перед своим столом. Я сел. Офицер приказал принести чаю, я выпил. Мне рассказывали, а я слушал. Все было словно во сне.
Наконец Назым-бей произнес: «Господин полковник приносит вам свои извинения. Произошла ошибка».
– Какая ошибка? – удивился я.
– По дороге я все расскажу.
Желание как можно скорей уйти отсюда пересилило любопытство. Допив чай, я подписал несколько бумаг, мне вернули мою одежду, кошелек, паспорт. В соседней комнате я переоделся, и мы покинули здание.
Погода стояла холодная, воздух был чистым и невероятно свежим. Я мог видеть, что окружавший базу лес покрыт снегом, хотя наши ноги тонули в глине. На глине были следы от гусениц. То и дело проезжали военные автомобили, а где-то поблизости взлетали и садились самолеты. Мы дошли до «лады» Назым-бея. Я спросил, куда мы едем.
– В Грозный, – ответил Назым-бей. – Сегодня вечером побудете нашим гостем, придете в себя. Завтра куда захотите, туда и отправитесь.
– Я что, совсем свободен? – спросил я.
Сердце колотилось так, что я едва расслышал ответ.
– Конечно, совершенно свободны.
