Во-первых, я не повесился, а застрелился.
Во-вторых, не из ружья, а из пистолета. Обыкновенного, — который выдают полицейским. Полицейский не имел к тому никакого отношения: хотя стоял рядом, я даже не разглядел его лица, — только член. Тоже обыкновенный, который выдают британцам: рыжий, как морковка. Орудовал им, правда, так ловко, что моча била прямо в цель на разрисованной стенке писсуара, — в цветную трафаретную муху. Когда муха захлебнулась, полицейский пожалел ее и отвел взгляд к потолку, почему лица его я не видел. По этой же причине он не разгадал моего плана. Не домочившись, я вздернул на штанах змейку, вырвал у него из кобуры пистолет, метнулся в кабину, защелкнул дверь и застрелился. Выстрелил опять же не в голову, как прошелся слух, а в сердце, и поступил так не потому, будто дорожил им меньше, а потому, что вид разбрызганных по кафелю мозгов отвратителен даже в воображении.
В-третьих же, — и это главное, — я покончил с собой из личных соображений, а не из подражания писателю Хемингуэю или философу Шопенгауэру. Хемингуэй как раз застрелился из ружья, а Шопенгауэр и вовсе не был самоубийцей, — просто пессимистом, к каковым я себя не относил. Наоборот, жил в предвосхищении лоторейного выигрыша, причем, — драматично: если бы и выиграл, то выиграл бы только деньги. Научился этому сам: чтение романов развило во мне лживость, и когда существование представилось мне бессмысленным и скучным, я изловчился подчинить его законам художественного вымысла. Книги попадались разного жанра, и жизнь оказалась многогранной.
Если верить жене, это и толкнуло меня под пулю. Жаловалась, что жил я чересчур раздробленно, ибо не терпел цельности, а испытав все жанры существования, испугался его простоты — и застрелился. Божилась, будто ждала счастливого конца, — как в автобиографии библейского Соломона, которого считала мудрецом, ибо, убедившись в суетности суеты, он вернулся к радостям супружества. Смущало ее в Соломоне лишь то, что и вернуло его к семье, щедрый ассортимент супруг. На самом деле страха перед цельностью я не испытывал. Наоборот: если и жил раздробленно, — то одною стороной, то другою, то третьей, — делал это не из презрения к гармонии, а из отсутствия достатка, который позволил бы содержать в себе всех составлявших меня людей. Не умнее объяснил брат, — будто я покончил с собой в результате безработицы: когда не работаешь, приходится думать, а при этом в голову прокрадываются мысли, — иногда даже философские, такие, которые уничтожают отличие главного от неглавного; человек паникует и из страха перед существованием решается на поступки.
Тоже неправда! Да, если мудрость заключается в пренебрежении неглавным, я прожил глупую жизнь. Но эта тяга к несущественному, которому, в отличие от существенного, нет конца, — она и внушила мне страсть не к смерти, а, наоборот, к неумиранию. Чаще всего я мечтал как раз о неумирании, хотя так же часто не знал куда деваться от скуки. Впрочем, к бессмертию стремился я не несмотря на скуку, а именно благодаря ей: люди живут как раз из скуки; а что еще делать при скуке, как не жить! Кроме того — за долгие годы, изо дня в день, к жизни привыкаешь, как к курению, и никакая вольная мысль не способна толкнуть под дуло. Мыслить и существовать — разные вещи, и отвадить от жизни способна только сама жизнь…
Все началось с беззвучного сна: в ночных облаках парила сова и, отбившись от мира, искала пристанище. Морская гладь сверкала под луной, как надгробная плита, а потом море перешло в луг, тоже гладкий, но зеленый, как бильярдный стол, — и в траве ковырялись мордами белые застенчивые быки. Птица полетела дальше и, приметив воткнутую в землю жердь со скворечником, спустилась к нему, но дыра в коробке оказалась узкой. Испугавшись тесноты, сова взмахнула уставшими крыльями и повернула к морю. В небе назревал рассвет, а пристать было некуда.
Этот сон приснился мне в самолете до того, пока он взлетел в нью-йоркском порту. Усевшись в кресло раньше других, я сразу отвернулся к окну, потому что пассажиры — глупейшая часть человечества: в воздухе все свои мысли выбалтывают даже мудрецы, и от этого любой самолет есть «корабль дураков»… Начинало светать. Сперва, как в проявителе, обозначились другие Боинги. Потом, когда света стало больше, определились очертания отдаленных строений. Потом под окном шевельнулась и замерла валявшаяся на земле коробка Мальборо. Через минуту она снова засуетилась: ветер сдвинул ее с места и погнал по бетонной ленте. Стало совсем светло, и когда из темноты проступило все, что проступает в свете, в голове спокойно же проступила мысль, что мир вокруг нас полон вещей, которые не открываются даже в ярком освещении.
