— Эрик, — отозвался он чуть слышно — и отвел глаза. Это было так ужасно! Он не смотрел мне в глаза. В самом деле.
— Роланд, что происходит? Ты что, в самом деле приехал меня…
Я не смог выговорить ни «завоевывать», ничего в это роде, лишь скривил губы, готовый рассмеяться, как только будет нужно. И рот мой так и остался крив, когда Роланд так же тихо, не глядя мне в глаза, отозвался — и ветер чуть шевелил его блестящие белые пряди.
— Да, Эрик. После того, что ты сделал… Ведь я считал тебя другом…
— Я? Сделал?! — вскричал я во весь голос, чуть не упав от потрясения. Я сделал что-то Роланду? Когда? Что это за бред? Глаза мои так вытаращились, что я боялся — они вывалятся из орбит и повиснут на ниточках.
И тут на плечо мне легла тяжелая рука.
Роланд смотрел вперед и вдаль, но не на меня, не на меня.
— Этельред знает, — выговорил он, как тяжело больной. Я бешено обернулся к Этельреду, стряхивая его мерзкую руку со своего плеча.
— Что?! Это он?! Что он тебе про меня наговорил? Это все ложь! Роланд, ты что, ему веришь…
— Не смей с ним разговаривать, предатель, — сказал голос Этельреда — слова из черной щели рта. Если бывает в самом деле ледяной голос, то это был он. Презрение и ненависть. Такие сильные, что даже ощутимые телесно.
Я даже не ответил ему — смотрел только на Роланда. Что бы ни сделал с ним грязный колдун, это можно было исправить. Роланд верил мне. Я знал, что он всегда поверит мне! Если только мне дадут время, надо только поговорить… Как ни странно, то, что Роланд против меня, ужасало куда больше, чем мысль об осаде.
— Роланд, — торопился я, цепляясь за поводья, стараясь дотянуться до его руки. — Я не знаю, что случилось, клянусь, не знаю. Меня оболгали. Кто сказал тебе дурно обо мне? Он, Этельред? Подожди, ты не знаешь всего! Мой отец написал о нем…
«У меня есть причины считать его дурным человеком». Ох, отец! Как же ты был прав!
Этельред не дал мне договорить. Проклятый колдун рванул меня за плечо, отрывая от моего друга. Я увидел глаза Роланда, туманные, больные, умоляющие.
— Этельред, ведь ты знаешь…
— Да, мой лорд.
И тут Этельред сделал это. Он ударил меня по лицу.
Я был так поражен, что никак ему не ответил. Такого со мной никогда еще не случалось, и я даже не сразу понял, что произошло. Мне всегда казалось, что пощечина — это скорее ритуальное оскорбление; а тут в голове как будто колокол ударил, и во рту появился вкус крови — щека изнутри разбилась о зубы. Я вытаращился на Этельреда сквозь рассеивающуюся темноту. Он стоял спокойный, как и раньше, сощурив черные глаза. На щеках его было две вертикальные складки. Солдаты молча смотрели, приоткрыв рты.
— Может, ты не понял, но это вызов, — сказал он спокойно, щурясь и не двигаясь. — Если ты не трус, будешь драться за свою землю.
Меня трясло, как от жара. Я даже забыл, что вокруг очень много людей, и все они — враги. Будь у меня перчатка, я швырнул бы ее в лицо Этельреду. Ненависть — страшная штука. Она как маленькая смерть.
Но перчатки у меня не было. Надо мною на коне сидел Роланд, мой лучший друг, заколдованный этой сволочью, и не смотрел на меня. Он как будто спал наяву. Рука его, державшая повода, дрожала. Я знал — это любовь ко мне рвалась изнутри разрушить колдовство, но не могла. Я боялся, что Роланд сейчас умрет или сойдет с ума.
— Завтра на рассвете, — сказал я так твердо, как только мог. — У подножия холма. Оружие — мечи.
— Если ты проиграешь, я не трону твоих людей, — безразлично отозвался Этельред. — Те, кто захочет, могут остаться у меня на службе.
— Я тебя убью, — сказал я. Этельред не ответил. Но я и так знал, что убью его.
Я прошел, не тронутый никем, сквозь передние ряды солдат. Видно, это были наскоро обученные крестьяне из Роландовских деревень: они были похожи на наших вилланов и так же почтительно шарахались в стороны, когда шел дворянин. Я прошел к своему коню, мирно щипавшему зеленый вереск, и сел в седло. Это получилось у меня только со второго раза, но никто не двинулся помочь, и хорошо. Я чувствовал, как мне глядят в спину, но не оборачивался. Один изо всех взглядов был черный. Во рту было полно крови, но я не хотел сплюнуть у них на виду и сглотнул ее. Мой конь начал взбираться по склону холма, я понимал, что от дрожи едва сижу в седле.
От ворот ко мне сбежал брат и подхватил коня под уздцы. Я спешился, шатаясь, как пьяный. Рей неожиданно обнял меня и сказал: «Слава Богу!» Я наконец сплюнул красным и ничего ему не ответил, пока не оказался за стенами. Тогда взгляд в спину перестал чувствоваться, и я смог говорить.
Мы сидели за столом в рыцарской зале и ужинали. Нас было трое — мы с братом и сэр Овейн. Мы старались есть, но получалось плохо.
Если мы холодную оленину из Опасного Леса; зверя только вчера загнали наши егеря. Мой брат очень любит оленину, но сейчас он просто сидел и смотрел на блюдо перед собой. Я налил себе еще пива и выпил длинным глотком. Терпеть не могу пиво, но очень хотелось хоть слегка захмелеть.
