Кстати, жена моя понятия не имела о том, что со мной творится. История о пожаре прошла мимо ее внимания, а когда ей задним числом показали статью в газете, все было в порядке, люди не пострадали, так что не о чем было и говорить.
— У вас случился пожар? — с легким испугом запричитала она. — Опасно было? — И все в том же роде. Что я мог бы ответить ей? В ее же духе? Захлебываться словами, живописать в красках, как мне было трудно?
Ничего этого я делать не стал. Даже голос ее меня раздражал.
— Да, горело, — ответил я. И на том с пожаром было покончено. Кстати, я вовсе не нуждаюсь в сочувствии, в обсуждении моих переживаний — заранее знаю, что это впустую. Не жду ни жалости, ни поддержки — не вижу в том смысла. Случилось то, что случилось, сам и расхлебывай.
Признаться, я был на взводе, это правда. Постоянно взвинчен. Компании случайных людей стали для меня еще более чуждыми, их развлечения — непонятными, их спокойствие раздражало. Я чуть не набросился на официанта, который недостаточно вежливо обошелся с моей супругой, нагрубил какой-то старухе… впрочем, оставим это. Следует учитывать, что моряк всегда нервничает на суше, поскольку чувствует себя не в своей тарелке. В море — будь я хоть распоследний матрос — я ощущаю себя человеком, каждое действие мое исполнено смысла, мое поведение важно для других людей. А здесь я никто. Превращаюсь в ничтожество. Добавим к этому городской мусор. На борту тоже мусора хватает, но при желании я могу смыть его за борт. Даже душу собственную могу отдраить дочиста, ежели возникнет охота. И тогда все вокруг сверкает, и солнце сияет тоже. А здесь что мне чистить, воздух? Потому как он ведь тоже грязный. Люди же словно плесневеют в своих конурках подобно старому хламу на чердаке, особенно сильно такое впечатление зимой, когда они не высыпаются и по утрам клюют носом в трамваях.
Это я к тому веду, что на берегу нашему брату тоже несладко живется. Не жизнь, а стоячее болото, да еще после перенесенных бурных страстей. Я, например, терзался, словно заживо погребенный в бескрайней, беспросветной кошмарной ночи, не в силах вырваться на волю. По-прежнему ощущал себя на борту стройного, прекрасного судна, которое безудержно рвется вперед, объятое пламенем, стучит машиной, пробиваясь в ночи, потому как упрямо не желает сдаваться. Чем вам не живой человек? Та ночь запечатлелась в моей памяти как бездонная пустота, небытие, а само суденышко — точно душа моя в этой космической пустоте… иначе и не могу выразить. По ночам я вскрикивал в ужасе и просыпался, плавая в поту: ведь всем своим существом я находился там.
Жена моя, конечно, тоже пробуждалась с вопросами: «Что с вами такое?» — и садилась в постели. Но я не утруждал себя ответами, предпочитая вести разговор с самим собою — в трамваях, на улице. И не было этим беседам ни конца, ни края. Ну, вот, к примеру:
— У нее все ее беды от любви, но ведь мои-то — нет.
— Больше я на берег ни ногой, — твердил я себе. — Ежели я тебе не безразличен, тогда изволь следовать за мной на борт, коль скоро там мое место…
А иной раз, под другое настроение, заявлял противоположное: сроду больше не выйду в море, на черта мне сдалась она, такая жизнь!
Словом, впал я в такое расположение духа, когда и сам не знаешь, что думать. Выскажешь мысль — вроде все верно, подумаешь совсем обратное, и тоже нечего возразить. Порой даже жалость охватывала: эх, почему только я той ночью пулю себе в лоб не пустил?
Целый, невредимый, ни болячки, ни хвори никакой… а сам ты словно карманные часы: ходят хорошо и точно, да только слышится некая пустота в самом тиканье. Стало быть, есть в механизме неполадки какие-то…
И вот тут-то кстати подвернулся этот барич Дэден, придал мне малость сил самим своим существованием. Уже хотя бы тем, что вынудил меня считаться с ним, ну, и кое-чем другим, о чем сейчас пойдет речь.
Как-то раз мы вместе сидели в Кафе-де-Сен-Лю, принадлежавшем моему давнему другу, бывшему капитану нормандского судна. И Дэден, конечно же, он теперь был с нами неразлучен. Как я терпел это, не пойму до сих пор. Но как ему это удавалось? Тоже уму непостижимо.
«Когда же он умудряется писать, писателишка этот?» — порой задавался я вопросом. И склонялся к мысли, что ничего он не делает, не говоря уж о сочинительстве. Вынесет разве что ночную вазу за своим дядюшкой-графом, после чего напялит охотничью шляпу красоты неописуемой и ну — Париж завоевывать. От таких мыслей непрестанно пребывал я во взвинченном состоянии.
И все же как-то раз я подкинул жене на пробу замечание:
— Судя по всему, этот Дэден славный малый.
Она так и просияла.
— Вот видите? Я же вам говорила! — Вспыхнула вся от радости и давай разливаться соловьем.
Словом, так дело и обстояло — все в открытую, черт бы их побрал!
