— Я встретила его теперь, — повторила она снова.
— Ай-яй-яй, золотко мое, не к лицу вам подобные шутки, — пытался я одернуть ее, насколько был в силах. Потому как голос мой дрожал. Словом, влип я в эту ситуацию мигом и со всеми потрохами. С чего бы, спрашивается? Должно быть, от того дивного аромата, какой исходил от нее.
Благоухания девственной чистоты, что ли? Запаха куклы в коробке, еще не распакованной.
— Нехорошо с вашей стороны, — твердил я свое. — Да есть ли у вас сердце, милая барышня, насмешки строить над скромным голландцем? Во мне добрых две сотни фунтов веса, а вы меня сравниваете с… неким бесплотным видением!.. — Я помолчал, а затем ляпнул по-простецки: — Я вас люблю! — И взял ее за руку.
По правде сказать, от собственной дерзости я едва не поперхнулся: таких откровенных признаний мне еще сроду делать не доводилось. Во всяком случае, не так, чтобы с места в карьер. Но во мне словно вспыхнул пожар. Да и у нее в глазах полыхнуло пламя.
— И я вас тоже, — зарделась она, однако признание выговорила не дрогнув.
— Обожаю тебя! — не унимался я, чуя при этом токи разгулявшейся в жилах крови. С барышней я перешел на «ты» и даже заговорил по-французски, лишь бы получить эту возможность.
— Что, если я последую за тобой в Лондон? — Предложение, несомненно, греховное, зато упоительное.
Короче говоря, сложилась ситуация, когда у обоих голоса срываются, в горле пересыхает, а в глазах туман. Подшучивать бы да усмешечки строить — ан, невозможно.
Я давно подметил: власть высказанных слов над нами словно очерчивает пределы, до которых дерзнет дойти человек. Страшно! Когда с губ ее сорвались слова «я вас тоже», чуть ли не воочию видно было, как вся кровь прилила к ее сердцу. Возбуждение наше сделалось неудержимым, как каприз у детей.
Необходимо было приспуститься, потому как подниматься стало некуда.
— Смотрите-ка, конный экипаж, — сказал я, или что-то в этом роде, чтобы отвлечь ее внимание.
— О… да, да, — пробормотала она. Глаза ее были влажными, а вид такой, словно она и впрямь рухнула с облаков.
Так начался мой роман с этой странной, рвущейся навстречу приключениям девчушкой.
Но вот ведь что главное: я отнесся к этой авантюре вполне серьезно — оставить жену в Париже и рвануть за юной девушкой… Странно, право. Чушь несусветная, но от нее так сладко кружилась голова!..
Ведь девушка была словно распустившийся бутон. А кроме того… Боже милостивый, ах, как славно было бы наконец освободиться… от чего же? От всех жизненных передряг, от собственных мучительных сомнений — словом, от жены. Давайте назовем вещи своими именами, потому что это правда. Освободиться, после чего жить, как в дурмане, погружаясь в слова: «люблю», «любишь», «обожаю тебя»…
Когда выплываешь на широкие морские просторы, где все залито светом и вокруг покой, — в точности так чувствовал и я себя.
Свет был в глазах и в сердце.
Вот это и означает предельную высь — чувствовал я тогда, на той террасе.
И словно сама судьба возжелала благословить такой ход событий: на другой день я получил из Лондона письмо и телеграмму, по одному и тому же делу. Письмо от морского агентства: с началом зимы открывается вакансия, причем, как мне хотелось, в одной спасательной компании — ну, это ли не перст судьбы? Именно сейчас вызывают и именно в Лондон! В письме было сказано, что теперь нелишне было бы и самолично представиться. Прекрасно! Отчего бы и не оказать им эту мелкую любезность? Да я весь к вашим услугам! Александер Кодор в телеграмме извещал о том же: приезжай как можно скорей. «Где горох растет, туда и глаз стреляет», — по обыкновению шутливо писал мой никогда не унывающий приятель. Строчить письма он был не любитель, зато рассылал длиннющие телеграммы, полные самодельных поговорок, в том виде, как на ум взбредет. Но главное: судя по всему, он на меня не сердится, видимо, забыл о той злополучной катастрофе… Обстоятельства складывались на редкость удачно!
К тому же из какого-то окна доносилась мелодия Перголези — та же самая вещь, которую я впервые услышал в детстве, когда за меня вытянули счастливый билетик.
В ту давнюю, детскую пору я наверняка чувствовал себя баловнем судьбы, которому уготована счастливая участь. А сейчас снова тот же Перголези. Вдруг так оно и сбудется? О Господи!.. По спине у меня побежали мурашки.
«Отчего бы тебе, Боже милостивый, — мысленно взывал я к небесам, — не совершить ради меня исключение один-единственный раз в жизни? Сделай так, чтобы все ко мне хорошо относились — я имею в виду — в Лондоне. Чтобы все любили меня: и жена, и эта милая барышня. Что здесь такого невозможного?» — разливался я соловьем на углу улицы, потому как не в силах был дальше и шагу ступить: хотелось во что бы то ни стало еще раз прочесть письмо и телеграмму.
Каждая клеточка моего существа была пронизана каким-то дурацким ликованием.
