В ответ она протянула мне руку. И я припал к ней сперва, а затем, помнится, без промедления потянулся к губам. Если уж быть точным, то и руку, и волосы, и губы, даже подушку готов был проглотить. Что вполне понятно, если учесть, что малышка чуть не выбила мне зуб. С такой страстью меня еще отродясь никто не целовал. Я даже не подозревал, что такое бывает. И что столько пыла и огня может таиться в этакой щупленькой кошечке.
Здесь, в этом месте, я должен поделиться одним своим странным соображением, от которого никак не могу избавиться. Ведь до чего же вульгарен и пошл человек, если вдуматься! Скажем, что делал я всю свою жизнь? Все то же самое, что любой другой сделал бы на моем месте. Будем откровенны. Когда представлялась возможность целоваться — целовался, непременно и неукоснительно, будто машина. К тому побуждает нас заведенный порядок жизни. Ведь что было бы, к примеру, если бы девушка и в самом деле уснула, да и я тоже? Возьмем этот крайний случай. Двое влюбленных, которые в порядке исключения один-единственный раз не пожирают друг друга глазами, губами, руками, а засыпают один подле другого тихо-мирно, что твои птенчики, погрузясь в некое нескончаемое блаженное взаимодоверие. И сколь бы странной ни показалась иному эта мысль, мне она теперь пришлась бы по нраву. И не только потому, что перегорел я в земных огнях, но… и тогда мне хотелось не этого. Никоим образом не того, что происходило до сих пор. На память я покамест не жалуюсь. Взаимодоверие — вот чего искал я по свету! Но не станем продолжать, не хочу взывать к чувствительности. И так всегда случалось совсем не то, чего мне хотелось бы.
Продолжим лучше с того места, на чем я прервал свое повествование. Признаться, теперь я склонен считать себя счастливчиком из-за того, что произошло потом, — как бы я ни был огорчен в тот момент.
Барышня на миг коснулась рукой моего лица, я тотчас вскочил и метнулся к двери.
У порога топталась трактирщица, не могла открыть дверь, потому как руки ее были заняты обмотанными тряпьем кирпичами. Я долго не мог взять в толк, что бы это значило.
— Боже милостивый, на кой они мне, эти кирпичи? Дом я строить не собираюсь!
Затем разобрались — кирпичи прогретые. Я их взял, но тут же и переложил куда-то. А теперь следует более трудная часть событий: я возьми да и запри дверь за трактирщицей.
Действия мои были встречены испуганным воплем, да таким, будто барышню жизни лишают. Я еще удивился, как это слуги не сбежались.
— Что ты там делаешь? Никак, запер дверь?
— Уж не собираешься ли ты соблазнить меня? — в страхе вопрошает она. А я от волнения чуть не рассмеялся при виде ее ужаса. Сидит на постели этакий взъерошенный ангелок, а в глазах — сплошной кошмар. Будто бы только сейчас до нее дошло, куда она попала и что с ней могло произойти. Пальцы запустила в волосы, встопорщила, как отчаявшееся дитя, бретелька с плечика приспущена, маленькая грудь полуобнажена. М-да… Мы-то ведь даже вообразить не в состоянии, что для них значит целомудрие. А мы, соблазнители, для них страшнее душегубца любого!
— Ступай отсюда! — вдруг принялась она умолять меня. Лучше уж эту сцену не описывать. Ах, не губил бы я ее жизнь молодую! На коленях молит-заклинает меня, если я люблю ее хоть чуточку, уйти из ее жизни. Ведь она так жить не может, для нее это верная погибель…
И плачет, плачет, не переставая, печально и чуть слышно. Прежде уж на что она любила своего папеньку, а теперь даже в глаза ему смотреть не решается.
— Вот ведь как низко я пала, — жаловалась она мне. — Теперь и сама я уподобилась тем несчастным созданиям, кого общество вне закона ставит. — И в отчаянии давай по одеялу кулачками лупить, даже сбросила его с себя.
Поднял я одеяло и попытался успокоить ее в меру сил своих. А что еще остается в таких случаях, особенно ежели со стыда провалиться готов!
Хотя, с какой стороны ни поверни дело, а все же характерно то, что со мной тогда произошло. Я не говорю, будто бы из этого действительно могло что-нибудь выйти — хотя как знать. Ведь человек, он на многое способен, сколько я всякого насмотрелся, — но заранее никто не знает, что с него станется. Вот и в связи с этим случаем у меня в точности такое ощущение, что никогда еще я не был так близок к тому, чтобы изменить свою жизнь, как именно тогда и там, во тьме трактира. То был один из редких моментов, когда не оставалось во мне больше никаких сомнений. Поскольку самого себя я спрашивал только об одном: что ты собой представляешь? Разве не в том смысл дней твоих, чтобы об этой малышке мечтать? Но даже и это невозможно — мечтать. Ведь стоило мне только на миг решиться и понадеяться на лучшее, как сила, покрепче моей, обратно толкала. В самую середку той самой лужи, безжалостно, неумолимо.
