Повторяю, я не придал этой истории особого значения и фиксирую на бумаге все известное мне о первом случае не потому, что он чем-то особо примечателен. Просто, на мой взгляд, все, что случается впервые, заслуживает чуть большего внимания. Есть и другая побудительная причина. Я хочу дать представление о тех обстоятельствах, при которых протекала прежняя жизнь моей жены, и заставить читателя почувствовать, каким круглым дураком надо быть, чтобы при этом беспокоиться по поводу ее супружеской верности.
В то время на острове Менорка обретался весьма разношерстный народ: итальянские беженцы, славяне-эмигранты, группа шведов, которым не удалось прижиться в Южной Америке и которые дважды были приговорены к смерти, но оба раза бежали и где верхом, где в повозке пересекли континент от Атлантики до Тихого океана. Были тут и немецкие коммунисты, и польские повстанцы, и прочие темные личности, которые вполне могли оказаться шпионами. В большинстве своем люди необразованные и невежественные, они все же каким-то непостижимым образом ухитрялись сводить концы с концами. Один из них, к примеру, пробавлялся тем, что устраивал крайне убогие представления… ну и так далее. Среди этого сброда жила и моя жена. Тут у меня возражений не было: пусть по крайней мере узнает, почем фунт лиха и какова изнанка жизни. Пусть получит представление о тех мерзостях, каких я насмотрелся в гаванях и в прочих злачных местах. Ведь нашему брату жизнь прожить — все равно, что пройти через всю историю человечества в ее сжатом виде. А что сказать про мою собственную историю? Как-то раз пришла мне в голову мысль: прочти кто-нибудь мое жизнеописание после того, как Земля наша в льдышку превратится, и решит, будто бы здесь обитали сплошь мошенники, воры да убийцы, один чудовищней другого; будто бы и не было иного способа сохранить себе жизнь, кроме как отняв ее у ближнего… Ну а уж при нашем моряцком ремесле и вовсе годами не встретишь порядочного человека.
Поскольку же и супруга моя хлебнула горюшка, то не стоит — рассуждал я — опасаться, что вдруг да вздумается ей капризничать-привередничать и ко мне придираться: не так, мол, сказал, не так сделал — я от дамских капризов готов на стенку лезть. В этом смысле выбор мой казался подходящим.
Ну а теперь продолжу с того, на чем остановился, и расскажу об отношениях, какие складывались среди господских слоев острова Менорка. Дон Хуан, хозяин дома, где я жил, как-то раз в разговоре со мной попытался описать прихотливо запутанные связи, объединившие одну небольшую компанию, в которую входила и моя жена. Попробую воспроизвести его рассказ.
Следует начать с фрау Кох, первой супруги берлинского писателя, с которою тот развелся. Эта дамочка жила в любви и согласии с неким итальянцем по имени Самуэле Аннибале Ридольфи, обладателем собственного автомобиля. Кстати, синьора этого я знал — любезный до приторности, скалил в улыбке ровные белые зубы. Итак, это первая парочка — фрау Кох и Ридольфи, жили они на берегу моря. В тот год на новогоднюю ночь к ним в гости пожаловала супружеская пара из Скандинавии (то ли из Швеции, то ли из Норвегии), эти, хотя и знали друг друга с детства и в брак вступали по любви, за год семейной жизни успели разочароваться в прелестях брачных уз. И вот молодую жену прямо в новогоднюю ночь прихватил приступ аппендицита, ее пришлось отправить в больницу, а когда она оттуда вышла, то отправилась снова на морское побережье, к своей подруге…
— Вы спросите, к какой подруге? Да к фрау Кох номер один, к любовнице Ридольфи! Можете вы это понять, сударь? — в крайнем возбуждении вопросил старый господин, мой хозяин.
— Чего же тут не понять? Вот только отчего вы называете эту фрау Кох номером первым?
— Сейчас объясню, любезный сударь. А чтобы наглядней было, помечу-ка я на клочке бумаги трех участников любовной истории, иначе запросто можно запутаться. Ах да, совсем запамятовал — есть ведь еще и четвертый! Пожалуй, даже послюню карандаш, чтобы обозначить его поярче: малыш Уриэль на редкость смышленый и ловкий мальчик, я к нему расположен всей душою.
— Что еще за Уриэль?
— Сейчас узнаете, сударь мой, — проговорил он с неизменной своей улыбкой. — Если до сих пор все было более-менее ясно, то теперь начинаются осложнения. Герда, вышеупомянутая северная звезда, и до болезни своей была цветущим созданием, а уж после выздоровления и вовсе налилась соком, что спелый персик, и в результате, вполне естественно, покорила сердце обходительного Аннибале — пылкий итальянец влюбился. Фрау Кох, бывшей супруге берлинского писателя, не оставалось иного выхода, кроме как покинуть дом на морском побережье. Удалилась она не одна, ее сопровождало некое лицо… Не терпится узнать, кто именно? А ну-ка, пораскиньте мозгами, сударь! Правильно, малыш Уриэль!
