К тому же по-испански, что уж и вовсе странно. В ушах звучала дивная гитарная мелодия, подхваченная мною невесть где. Странно уже хотя бы потому, что испанским я владел с пятого на десятое, а в особенности в ту пору.
Утром парнишка обомлел при виде кинжала с Борнео — по нему было видно. Я присутствовал при этой сцене, когда он принес одежду.
Ну что ж, поищем другие возможности, проверим переписку — вдруг наведет на какой-нибудь след. И тут напомню следующее.
Еще в Париже я купил жене красивый блок-бювар, и он долго хранился в неприкосновенности. А теперь вдруг промокательная бумага в нем стала заполняться отпечатками, примерно в период моих терзаний. Выходит, она все же ведет переписку. Посмотрим, посмотрим. Вряд ли она так часто и помногу пишет матери, мать свою она не любила. А родственники — сплошь крестьяне из окрестностей Клериона — с ними у нее ничего общего. Может, старые друзья? Ладно, увидим, подумал я и взялся за дело.
Оставив промокательную бумагу так, как есть, я отправился в магазин, где торговали качественными красками, и купил препарат под названием «Корбуста», а это на самом деле не что иное, как аммониум-нитрат, и плеснул в чернила. И поскольку это вещество чувствительнее прочих к огню, то стоит подержать над свечой написанный им текст, строчки выгорают на бумаге. Промокательная бумага, которой при этом пользовались, реагирует так же, — я самолично проверил и убедился. Таким образом весь текст я получу готовеньким.
Идея была неплохая, но мало что дала: мне с трудом удалось выжечь на промокательной бумаге единственное, ничего не значащее слово
То есть она уже знала тогда или — по крайней мере — догадывалась, что я за ней слежу. И все-таки я не оставил своих попыток, мысленно сказав ей: желаешь вступить в игру — будь по-твоему. Рано или поздно я тебя поймаю. И действовал дальше.
И действительно, стали проступать всевозможные контуры. Было девятнадцатое ноября, я по сию пору помню это число, так как пережил тогда самую головокружительную ночь в своей жизни. Меня неудержимо тянуло выброситься из окна, и притяжение земли было настолько сильным, что впору хоть привязывай себя к столу. Отвратительные, ненавистные минуты слабости… Все это происходило в гостиной, жена в соседней комнате крепко спала, а я оставался один на один с разными токами и флюидами. Ведь они существуют, я в этом глубоко убежден… Впрочем, вернемся к фактам.
Причиной моего состояния был не только блок-бювар, хотя и без него не обошлось. На промокательной бумаге — совершенно новой и не подвергнутой химической обработке мне с неоспоримой четкостью удалось разобрать два слова:
А второй… Запускаю я руку в один из забитых доверху ящиков — у нас везде и всюду хватало разного хлама, — и что же мне сразу попадается под руку? Удостоверение с фотографией, дающее право моей жене на получение в таком-то и таком-то парижском почтовом отделении корреспонденции «до востребования» на ее имя. Сам не пойму, отчего так действуют на человека подобные вещи: мелкие объявления в газетах и письма «до востребования»? Потому что меня потом несколько часов колотило от омерзения.
Тогда-то я и открыл окно, чтобы глотнуть воздуха. И тогда же накатил на меня приступ головокружения, которому мне с трудом удалось воспротивиться.
С той поры я часто испытывал головокружение, если приходилось идти по мосту или взглянуть вниз из окна. Дело дошло до серьезных препятствий в главном: в зарабатывании на жизнь. Какой же это моряк, ежели у него кружится голова?
Кстати сказать, той ночью я писал письма — самому себе и по всяким несуществующим делам. Мне не хотелось терять ни минуты. Я подготовился заранее, все было под рукой: в одной типографии я выпросил пробные оттиски служебных бланков (конечно, под предлогом последующего заказа) и получил — с адресами разных фирм. Название одной помню и поныне:
