Но, едва найдя дичь, хороший пойнтер делает стойку и, пока хозяин не наступит ему на хвост, остается неподвижным, словно собака Кефала.
Для тех из наших читателей или читательниц, которые недостаточно знакомы с мифологией, сообщаем, что собака Кефала во время охоты на лисицу была превращена в камень.
Для тех, кто желает знать все, прибавим, что собаку Кефала звали Лайлап.
— Но как звали лису?
Вы думаете, что застали меня врасплох; греческое слово «αλωπηξ» и означает «лиса».
Эта тварь была «αλωπηξ» в высшей степени, и, так же как Рим называли «городом» — «urbs», так и эту лису называли «лисой».
И она в самом деле вполне заслуживала такой чести.
Представьте себе гигантскую лисицу, посланную Фемидой, чтобы отомстить фивянам; каждый месяц она требовала человеческого жертвоприношения, двенадцать жертв в год, всего на две меньше, чем требовалось Минотавру; это заставляет предположить, что лисица была всего на четыре или пять дюймов меньше быка.
Неплохой рост для лисицы!
— Но, раз Лайлап превратился в камень, значит, лиса от него убежала?
Успокойтесь, милые читательницы: лиса одновременно с собакой была превращена в камень.
Если вы случайно попадете в Фивы, вам покажут обеих: вот уже три тысячи лет лиса пытается убежать от собаки, собака — догнать лису.
О чем мы говорили?
Ах, да! Мы говорили о пойнтерах, которые искупают свой недостаток — свойство ходить на пуантах — лишь тем, что замирают в стойке, будто гранитные псы.
В Англии, аристократической стране, где охотятся в парках площадью в три или четыре тысячи гектаров, обнесенных стенами, населенных красными куропатками и фазанами, пестреющих заплатами клевера, гречихи, рапса и люцерны, которые никто не косит, чтобы дичи всегда было где укрыться, пойнтеры могут делать стойку сколько им будет угодно и замирать словно каменные.
Дичь это выдерживает.
Но в нашей демократической Франции, поделенной между пятью или шестью миллионами землевладельцев, где у каждого крестьянина над камином висит двуствольное ружье, где урожай, который всегда ожидают с нетерпением, убирают вовремя и часто заканчивают уборку до открытия охоты, пойнтер — сущее бедствие.
Причард же, как я и сказал, был пойнтер.
Теперь, зная непригодность пойнтера для Франции, вы спросите меня, как получилось, что я завел пойнтера?
Ах, Господи! Откуда берутся плохие жены? Как случается, что друг вас обманывает? Почему ружье разрывается у вас в руках, хотя вы разбираетесь в женщинах, мужчинах и ружьях?
Так сложились обстоятельства!
Вы знаете пословицу: «Все на свете зависит от случая».
Я отправился в Ам навестить узника, к которому испытывал глубокое уважение.
У меня всегда вызывают глубокое уважение узники и изгнанники.
Софокл говорит:
Этот узник, со своей стороны, испытывал ко мне некоторую приязнь.
Позже мы с ним поссорились…
Я провел в Аме несколько дней, и за эти дни, совершенно естественно, завязал знакомство с правительственным комиссаром.
Его зовут г-н Лера, и он милейший человек (не путать с г-ном Лера де Маньито, который также совмещает или совмещал должность комиссара полиции со званием милейшего человека).
Господин Лера, тот, что из Ама, был со мной весьма любезен; он повез меня на ярмарку в Шони, где я купил двух лошадей, и в замок Куси, где я поднялся на башню.
Затем, перед самым моим отъездом, услышав, что у меня нет охотничьей собаки, он сказал:
— Ах, как я счастлив, что могу сделать вам настоящий подарок! Один из моих друзей — он живет в Шотландии — прислал мне очень породистого пса, а я дарю его вам.
Как отказаться от собаки, преподнесенной так мило, даже если это пойнтер?
— Приведите Причарда, — прибавил он, обращаясь к двум своим дочерям, прелестным девочкам десяти-двенадцати лет.
Они привели Причарда.
Это был пес с почти стоячими ушами, глазами горчичного цвета, длинной серо-белой шерстью и великолепным султаном на хвосте.
За исключением этого султана, животное было довольно уродливым.
Но я узнал из «Selectæ е profanis scriptoribus»[2], что не следует судить о людях по внешнему виду, а из «Дон Кихота Ламанчского» — что «не всяк монах, на ком клобук», и спросил себя, почему бы не приложить к собакам правило, применимое к людям; поверив Сервантесу и Сенеке, я принял предложенный подарок с радостью.
Господин Лера, подарив мне свою собаку, казалось, радовался больше меня, получившего ее; таково свойство добрых сердец: они меньше любят получать, чем отдавать.
— Дети называют его Причардом, — сказал он мне со смехом. — Если вам не нравится это имя, вы вольны называть его так, как вам заблагорассудится.
Я ничего не имел против этой клички и даже считал, что если кто-нибудь и вправе обидеться, то это собака.
И Причард продолжал именоваться Причардом.
Вернувшись в Сен-Жермен — тогда я еще не жил в Монте-Кристо, — я оказался богаче (или беднее — как вам угодно) на собаку и двух лошадей, чем был до отъезда.
