Эрнст Теодор Амадей Гофман
История о пропавшем отражении
Рассказ
Перевод с немецкого Г.Снежинской.
Наконец-то настал долгожданный день, когда Эразм Спикер смог исполнить свое желание, которое лелеял всю жизнь. С радостным сердцем (и тяжелым кошельком) уселся он в карету, спеша покинуть свою северную родину и устремиться в прекрасную теплую Италию. Славная, кроткая его женушка, проливая реки слез, подняла к окошку кареты маленького Расмуса, тщательно утерев ему перед тем рот и носик, чтобы отец хорошенько расцеловал малыша напоследок.
- Прощай, дорогой мой Эразм! - проговорила жена сквозь слезы. - Я буду добросовестно хранить наш домашний очаг, ты же прилежно обо мне думай, будь мне верен, да смотри не потеряй своей красивой шляпы, если по обыкновению задремлешь в дороге у открытого окошка.
Все это Спикер с готовностью обещал. В прекрасной Флоренции Спикер повстречал соотечественников - они радовались жизни, с пылом юности предаваясь роскошным наслаждениям, которые в изобилии предоставляет сей великолепный край. Спикер оказался превосходным товарищем в этих делах, и начались всевозможные увеселения и пирушки, причем удивительно живой ум Спикера и его умение вносить осмысленность в самые буйные забавы придавали им особый размах. Как-то раз эти молодые люди (а Эразма, двадцати семи лет от роду, смело можно к ним причислить) поздним вечером устроили особенно веселый праздник в ярко освещенном боскете одного пышного и благоухающего сада. Все, кроме Эразма, привели с собой прелестных итальянских донн. Мужчины расхаживали в изящном старинном немецком платье, а женщины все были в ярких сверкающих одеяниях, у каждой - на свой особый манер и совершенно сказочных, отчего все они казались прелестными ожившими цветами. То и дело одна из красавиц принималась петь итальянские любовные песни, перебирая струны мандолины, и тогда в ответ мужчины под веселый звон бокалов, наполненных сиракузским вином, дружно запевали по-немецки удалую застольную.
Что и говорить, Италия - страна любви. Вечерний ветерок шелестел листвой, словно бы томно вздыхая, весь сад был напоен благоуханием жасмина и померанцев, исполненным любовной неги, и в волнах этого сладостного аромата резвились шаловливые итальянки, привольно и задорно, с тем тонким дразнящим озорством, что свойственно одним лишь дочерям Италии. Веселье становилось все более шумным, все более вольным. Фридрих, самый пылкий из собравшихся, встал, обнимая одной рукой стан своей донны, поднял бокал с пенным искристым вином и воскликнул:
- Где еще найдешь небесное блаженство и веселие, если не у вас, прекрасные, несравненные итальянки, ведь сама любовь - это вы! А вот ты, Эразм, - продолжал он, обращаясь к Спикеру, - похоже, не чувствуешь этого по-настоящему, мало того, что вопреки уговору и обычаю ты не привел на наш праздник донны, так ты еще и хмуришься сегодня и всех сторонишься. Когда б не бражничал ты да не пел бы так лихо, можно было б счесть, что ты вдруг сделался ни с того ни с сего скучнейшим меланхоликом.
- Признаюсь, Фридрих, - отвечал Эразм, - не умею я веселиться на этот лад. Ты ведь знаешь, дома я оставил милую кроткую жену, которую люблю всей душой, и, стало быть, я подло изменил бы ей, избрав себе донну ради фривольных утех, пусть даже всего на один вечер. С вами, молодыми холостяками, дело обстоит по-иному, но я, будучи отцом семейства... Юноши звонко рассмеялись, потому что, произнося последние слова, Эразм попытался придать своему молодому открытому лицу строгое и озабоченное выражение, и выглядело это презабавно. Подруга Фридриха попросила перевести ей слова Эразма, говорившего по-немецки, затем с серьезным видом повернулась к нему и, погрозив пальчиком, сказала:
- Ты холодный, холодный немец! Берегись, ты не видал еще Джульетты!
В этот самый миг вдруг послышался шорох у входа в боскет, и из темной ночи в мерцающем сиянии свечей явилась восхитительная, дивная красавица... Белое платье с пышными рукавами до локтя лишь слегка прикрывало ее плечи и ниспадало богатыми глубокими складками, волосы, разделенные впереди пробором, на затылке были подняты и заплетены во множество косичек. Золотое ожерелье на шее и богато изукрашенные браслеты завершали старинный наряд этой юной девы, точно сошедшей с полотна Рубенса, а быть может с картины изысканного ван Мириса.
- Джульетта! - ахнули от изумления девушки.
Джульетта, ослепившая всех своей ангельской прелестью, промолвила голосом, полным неги:
- Позвольте и мне побыть на вашем чудесном празднике, храбрые немецкие юноши. Пропустите меня к тому, кто один среди вас томится без любви и ласки. - Сияя красотой, она подошла прямо к Эразму и опустилась рядом с ним в кресло, которое было не занято, поскольку предполагали, что и он приведет на праздник свою донну.
Девушки стали шептаться: - Смотрите, смотрите, Джульетта и нынче снова чудо как хороша!
А юноши переговаривались:
