— Вот как? А я думал, ты равнодушен к спорту. Нгезо поладит с ребятами, а им весьма полезно соприкоснуться с иной культурой. Ты не против освободить ему место?
— Я проработал там двадцать семь лет, ваше преосвященство.
— Я знаю.
— Школа стала мне домом.
Архиепископ вздохнул и, пожав плечами, слегка улыбнулся:
— У нас нет дома. То есть своего собственного. Ты это знаешь.
Легко тебе говорить, подумал я, покосившись на бархатные мебельные покрывала и тюлевые шторы.
— Я буду скучать по школе, — сказал я.
— Тебе не помешает на время оставить учительство и вернуться к церковной работе. Всего лишь на время.
— Поймите, ваше преосвященство, я никогда не служил в приходе.
— Джим, — лениво поправил архиепископ. — Джим.
— Я даже не представляю, где я мог бы начать. Вы-то куда хотели меня направить?
Архиепископ потупился и шумно засопел, на лице его промелькнуло легкое смущение.
— Ты, наверное, догадываешься, — сказал он. — Это, конечно, временно. Просто мне нужно кем-нибудь заменить Тома.
— Какого Тома?
— А как ты думаешь — какого?
— Тома Кардла? — вытаращился я.
— Вообще-то он сам тебя предложил.
— Он сам?
— Идея была моя, отец Йейтс, — жестко сказал архиепископ. — Но все варианты обсуждались в его присутствии.
В это верилось с трудом.
— Мы с ним виделись в прошлую пятницу. Он и словом не обмолвился.
— А я с ним виделся в субботу утром. Он заглянул ко мне на разговор. И он считает, тебе это будет по нраву. Я согласился.
Я не знал, что сказать. Быть не может, чтобы Том обсуждал ситуацию с Джимом Кордингтоном, сперва не поговорив со мной. Ведь мы с ним давние и очень близкие друзья.
В 1972 году мы с Томом Кардлом в один день прибыли в семинарию и сидели рядом, когда каноник рассказывал о распорядке нашей жизни на ближайшее время. Том, деревенский парень из Уэксфорда, был чуть старше меня — на прошлой неделе ему сравнялось семнадцать. Я сразу понял, что в Клонлиффе ему не по себе. Он излучал безысходное отчаяние, что сразу к нему расположило — не из-за того, что я пребывал в схожем состоянии, а просто я боялся одиночества и решил как можно скорее завести себе друга. Я уже скучал по Ханне и, хоть еще совсем мальчишка, предвидел, что мне может понадобиться конфидент, потому и выбрал Тома. Вернее, мы выбрали друг друга. Стали друзьями.
— Как ты? — примеряясь к христианскому милосердию, спросил я, когда мы распаковывались в отведенной нам келье (поскольку на ознакомительном собрании мы сидели рядом, нас и поселили вместе). Крохотная комната не впечатляла: узкий проход между койками, притиснутыми к стенкам, один платяной шкаф, на тумбочке тазик с кувшином, на полу ведро. — Чего-то ты маленько сбледнул.
— Самочувствие паршивое. — Его сильный провинциальный говор меня порадовал — я не горел желанием квартировать с дублинцем. Но когда я узнал, что он из Уэксфорда, рана в душе моей вновь открылась, ибо при всяком упоминании этого графства волной накатывала печаль.
— После дороги? — спросил я.
— Наверное. Всего растрясло. Мы приехали на папином тракторе.
Я опешил:
— На тракторе из Уэксфорда в Дублин?
— Ну да.
Я вздохнул и покачал головой:
— Да разве это возможно?
— Мы ехали потихоньку. Часто ломались.
— Да уж, не хотел бы я оказаться на твоем месте. Тебя, кстати, как зовут?
— Том Кардл.
— А меня — Одран Йейтс.
Мы пожали руки, Том взглянул на меня, и мне показалось, что он вот-вот расплачется.
— Ты рад, что ты здесь? — спросил я. В ответ он что-то неразборчиво буркнул. — Тут клево, не бойся. Пару лет назад сюда поступил один мой знакомый, так он говорил, здесь весело. Не одни молитвы и всякое такое. Каждый день игры, спорт, хоровое пение. Тут классно, вот увидишь.
Том кивнул, но, похоже, я его не убедил. Он открыл чемодан со своим барахлишком — рубашки, штаны, исподнее и носки. Сверху лежала роскошная Библия, и я взял ее посмотреть.
— От мамы с папой, — сказал Том. — Вроде как на прощанье.
— Наверное, дорогущая. — Я протянул ему фолиант.
— Возьми, если хочешь. Мне она без надобности.
Я рассмеялся, полагая, что он шутит, но лицо его было серьезно.
— Нет-нет, она твоя, — сказал я.
Том пожал плечами, взял Библию и небрежно бросил ее на тумбочку. За все годы он лишь раз-другой открыл эту книгу.
— В этом приходе Том прослужил всего года два, — сказал я. Столь скорая замена удивляла: и без того за последние двадцать пять лет Том сменил немало мест. Ты живешь на чемоданах, говорил я.
— Восемнадцать месяцев. Приличный срок.
— Наверняка он только обустроился.
— Он нуждается в перемене.
— Конечно, это не мое дело, — начал я, прикидывая, не поможет ли робкое непокорство сорваться с крючка, — но бедняга Том уже достаточно наездился. Наверное, было бы справедливо оставить его в покое, не правда ли?
— Как там у Шекспира? — широко ухмыльнулся архиепископ. — Не наше дело задавать вопросы?
— «Им надлежит не вопрошать, но исполнять и умирать», — поправил я. — Теннисон, «Атака легкой кавалерии».
— Разве не Шекспир?
— Нет, ваше преосвященство.
— Я был уверен, это Шекспир.
Я промолчал.
