— Не могу назвать это отравой, — сказал он наконец. — Но вещество, принятое им, относится к категории чародейских. Скажем так, это сложный и весьма редкий компонент целой системы чар. Он не разрабатывался как яд, практически нигде не применяется, если не считать чародейских лабораторий, и вообще не должен попадать в руки обычного человека. Мне знакомо это вещество, но я никогда не думал, что увижу результат ее действия на человеке.
— Если он принял какое-то зачарованное вещество и после этого умер, его, пожалуй, можно назвать ядом.
— Если человек выпьет серной кислоты и умрет — это не повод называть невинную кислоту коварным ядом, придуманным исключительно ради смертоубийства, — разозлился Кир. — Я же говорю вам — это не яд. По крайней мере в обычном понятии этого слова. Ума не приложу, где Диадох мог найти что-то подобное — и отчего воспользовался именно им. Смерть должна была быть мало того что мучительная, так еще и нелицеприятная… Медленный паралич, остановка дыхания… Похоже, среди господ банкиров в этом году модно травиться исключительно экзотикой. Видимо, мышьяк стал уже банален.
— Мне это не кажется похожим на отравление, — сказала я через силу, тщательно пытаясь не смотреть в сторону замершего хозяина кабинета. — Никто не станет испробовать на себе… такое.
Кир лишь пожал плечами.
— Посмотри на это.
Только сейчас я заметила за рабочим столом Диадоха рациометр. Новая модель, не чета тому, который достался в пользование мне, компактный и почти бесшумный. К нему была подсоединена печатающая приставка, которая позволяла выводить текст из зачарованных недр на бумагу, как в миниатюрной типографии, стоившая, должно быть, кучу денег… Но Кир показывал не на сам рациометр, а на лист бумаги, лежавший рядом.
— Он напечатал это перед смертью. Смотри. Чернила почти свежие.
Я практически вырвала трепещущий лист из его рук.
«Я, Флавий Диадох, считаю себя обязанным окончить свое земное существование способом, мною уже выбранным. Суд земной помочь мне не в силах, суду же небесному предоставляю я свою душу, оставив бренное тело собственным себе могильным изваянием дабы каждый мог воочию узреть, чем заканчиваются дурные дела, порожденные алчностью и корыстолюбием. Я погубил доброго человека, человека, доверившегося мне, и оттого на прощение права не имею. За сим вверяю свою душу Господу.
Марк читал через мое плечо и, хотя он был достаточно грамотен чтоб освоить составленный на латыни и снабженный старомодными оборотами, текст, у него это заняло времени куда больше, чем у меня. Когда он добрался до конца, я уже успела раз десять треснуть себя ладонью по лбу.
— Вот те на… — сказал Марк негромко, окончив чтение. — Как глупо.
— Еще бы, — согласился Кир, который тем временем ерзал в кресле, стараясь удобно усесться, но этому мешала пышная юбка. — Сдал старик. Если мы спугнули его, он вполне мог успеть скрыться из города, а то и из Халдейской феммы. Неужели не было денег? Или совесть замучала?
— Совесть, должно быть… Таис, прекратите, нам хватает тут одного полу-покойника, если бы разобьете себе голову, это ничуть не поможет.
— Поможет, — слабо отозвалась я. — По крайней мере других глупостей не сделаю. Я могла подумать раньше! Могла!
— Да кто же знал, что хитрый лис так внезапно сдастся? — Марк развел руками. — Всем нам урок — душа человеческая темнее самого странного церебруса… И между прочим, вы зря себя казните — мы-то оказались еще глупее. По крайней мере за себя я спокоен. Я считал, что это Ланселот, а вы едва ли не с самого начала напали на след. Тут мне корить себя надо.
— Что? — я уставилась на него.
— Я про человеческий фактор… Ваше чутье в этот раз вас не подвело, что я готов засвидетельствовать. Вы сами указали на Диадоха и, более того, заставили нас действовать. Приз ваш. Хоть и не уверен, будет ли здесь какой-нибудь приз… Впрочем, господин Макелла, уверен, выплатит нам вознаграждение — даже при том, что мы ровным счетом ничего в итоге не совершили.
— Вы шутите?
— А?
— Вы действительно думаете, что Диадох отравился?
Марк с Киром уставились на меня, точно я сказала что-то странное.
— Простите, Таис, вы…
— Думаете, муки совести?
Они переглянулись.
— Я согласен считать ловким юридическим ходом отыскание скрытых фактов, но уж отрицание очевидных — это явный перебор.
— Он не убийца, — сказала я устало. — Это инсценировка. Мы пришли поздно. Предсмертная записка отпечатана на рациометре! Он вообще не прикасался к бумаге!
Кир насмешливо поднял бровь.
