Если страдаете вы из-за трусости вашей жестоко,
Не обращайте свой гнев против великих богов,
Сами возвысили этих людей вы, им дали поддержку
И через это теперь терпите рабства позор.
Огненный шар, ослепительно переливаясь голубовато-сиреневым светом и вибрируя лучами-щупальцами, на мгновенье завис над Надиной головой, как бы позволяя рассмотреть себя, затем резким скачком взмыл ввысь и понесся в сторону, к востоку, где чернели в ночи отроги Уральского хребта.
«Что это? Что за диво такое? Сейчас оно перелетит Урал и появится над Лабытнанги и Салехардом, там его непременно заметят, возможно, и определят, что за диковинное чудо!» — подумала Надя.
Внезапно резкий выстрел заставил ее мгновенно обернуться. Сзади, совсем близко, она увидела вышку со стрелком. Яркий свет прожектора шнырял по тундре из стороны в сторону, слепя глаза…
«Откуда здесь вышка? Проволока? Зона? Их только что не было?»
Завыла сирена, и стрелок выстрелил еще раз.
«Он целится в шар, — догадалась Надя. — Но это нельзя!»
— Стой, остановись, не стреляй, там могут быть люди! — отчаянно закричала она и бросилась бежать, махая рукой, прямо к одинокой вышке. — Не стреляй, там люди, ты убьешь их!
Но тот, на вышке, или не слышал, или не хотел слушать. Он продолжал палить вслед улетающему шару, уже не прицеливаясь, выпуская заряд за зарядом.
Вдруг шар остановился, лучи-щупальцы его померкли, весь он сжался и стал стремительно падать. Еще не достигнув земли, он бесшумно взорвался и разлетелся на тысячи мерцающих осколков. Они скользили, подпрыгивая по твердому насту тундры прямо к Надиным ногам.
— Слава Богу! Там никого не оказалось! — облегченно вздохнула Надя и в тот же миг заметила: рядом с ней на снегу, широко раскинув руки, ничком, лежал человек. Ветер трепал его светлые волосы, шапка-ушанка отлетела далеко в сторону, на ней хищным красным глазом блестела звездочка. На спине белого полушубка черной пуговицей дымилось пятно. Стреляли предательски, в спину. Крови не было видно, но Надя знала: кровь была, она была горячей и не разливалась лужей, а лилась, протаивая снег прямо к земле.
— А-а-а!.. — завопила Надя, закрывая рот обеими руками, чтобы тот, на вышке, не услышал ее, и кинулась в сторону. Но ноги не слушали, они словно вросли в снег…Она дернулась… и проснулась…
Сон этот снился ей из года в год, повторяя одну и ту же картину: вышка, зона, человек, распростертый на снегу; и каждый раз она пыталась бежать, боясь убедиться, что узнала убитого, оставляя себе хоть малую надежду на ошибку. Один раз ей снился страшный пожар, пожирающий белый снег тундры. Полчища леммингов и огромные стада оленей проносились с ревом мимо нее, спасаясь от огня. Земля дрожала, и талая, грязная от угольной пыли вода грозила затопить черной жижей одинокую фигуру распластанного на снегу человека. А однажды она видела во сне ярко освещенную, необитаемую зону, с продранной колючей проволокой и покосившейся вышкой. На вышке никого не было, а между подгнившими опорами все та же фигура, и всегда лицом в снег.
— Боже милостивый! Боже всемогущий, — шептала она сквозь слезы. — Ты один знаешь, могла ли я, ничтожная былинка во власти безжалостной судьбы, изменить предначертанное свыше. Только молиться могла я, просить тебя, Господи, вымаливая ему прощение за то, что возлюбил меня, смертную, больше, чем тебя, Создатель Бессмертного, — она знала убитого и любила…
Некоторое время она сидела неподвижно, всматриваясь в темноту, словно хотела увидеть продолжение своего сна. Потом, тряхнула головой, отгоняя от себя страшное наваждение, и вытерла слезы тыльной стороной ладони. Часы пробили полночь…
— Так всегда, как и прежде, в это время, — будто хотел он напомнить о себе, чтоб не притупилось в памяти давным-давно забытое, сокровенное, глубоко захороненное на самом дне души, чтоб вернуться мыслями к тем далеким истокам-дням, откуда все пришло, все началось.
Было бы счастье, да одолело несчастье.
