«Уши свои он повесил на сук…»
— Серёг, а ты точно уверен, что это — то самое место? — через плечо поинтересовалась я, оглядываясь по сторонам и с облегчением сбрасывая под ноги тяжеленный рюкзак.
— То, то, — невнятно откликнулся Сергей, уткнувшийся носом в карту.
— М-да, — недовольно хмыкнула я. — Не нравится мне тут!
— Что тебе не нравится? Поле, вон холм этот несчастный, вон лес…
— Не нравится, и всё! — отмахнулась я. Достаточно просторное поле, размером эдак с футбольное, впереди упиралось в густой хмурый ельник, а с нашей стороны было окружено смешанным лесом с густым подлеском, основательно захламлённым буреломом. И тут вдруг в такой чаще подобная проплешина, заросшая сортовым и на удивление буйным бурьяном.
— Давай вот тут у кромки леса разложимся, да пройдёмся, поглядим, с чего начать, — резюмировал Сергей, сворачивая карту и тыкая пальцем в соседнюю опушку, со стороны которой мы, собственно, и пришли. — Надо наших дождаться; они обещали вечерней собакой быть.
— Ты же говорил, эта — последняя? — возмутилась я.
— Ну, говорил, — он беспечно пожал плечами. — Потом выяснилось, что по нечётным ещё одна ходит. Но это было уже когда мы сюда ехали… ты чего? — ошарашенно покосился на меня друг, когда я, взвизгнув, дёрнулась.
— Напоролась на что-то, — пробормотала я, опускаясь на корточки, дабы выяснить, что так пребольно впилось мне в палец. — Вот знала же, нужно было сразу кроссовки обувать! Ох ты, ёжкин кот! — я распрямилась, в полном шоке разглядывая обломок стрелы. Наконечник, десять сантиметров древка… Дерево было уже тронуто временем, но наконечник пребывал в идеальном состоянии. При всей фантазии больше пары лет этой стреле быть не могло.
— Бред какой-то, — нахмурился Сергей, принимая из моих рук находку. — Явно не новодел каких-нибудь ролевиков. Ужасно похоже на скифскую работу, только кому могло понадобиться столь ценный предмет истории насаживать на древко, ломать и бросать в чистом поле? Да даже если качественная подделка, всё равно непонятно.
— А я говорила, что мне тут не нравится! — ворчливо откликнулась я, затравленно озираясь. Ох, чую я тем местом, на которое обычно сваливаются все неприятности, валить нам отсюда надо!
Я сделала шаг вбок, что-то хрустнуло. Опустив взгляд, не удержалась от сдавленного возгласа: из травы на меня смотрел выбеленный временем череп, сквозь глазницу которого пророс жизнерадостный яркий василёк. Проследив за моим взглядом, Серёжка, уцепив за локоть, подтянул меня к себе и, пристально оглядываясь по сторонам, опустился на корточки. Зелёное поле предстало перед нами в совсем ином свете…
— Перуновы стрелы! — пробормотал он. — Да тут целое кладбище!
Стрела и скелет как будто сдёрнули пелену с глаз; взгляд то там, то тут различал поблёскивание металла в траве, белеющие кости. Всё поле, докуда хватало глаз, было усеяно скелетами павших воинов. Причём павших отнюдь не в сорок второму году, когда здесь, согласно найденным документам, был бой, который и привлёк внимание отряда поисковиков, авангардом которого, собственно, мы с Лиховым и являлись. Я, конечно, в отличие от Сергея, не историк, но с головой у меня всё в порядке: в сорок втором в кольчугах не воевали!
— Может, правда сначала вещи бросим, дождёмся остальных и будем уже вместе думать, что делать? — предложила я.
— Да уж, только это и остаётся, — друг пожал плечами, поднимаясь на ноги. — Потому что, судя по доспехам, это и правда скифы. А вот откуда здесь скифы… да и вообще, как всё снаряжение НАСТОЛЬКО хорошо сохранилось? Такое ощущение, что бой здесь был… максимум, года три назад! Тьфу, к лешему. Дождёмся наших, всё осмотрим, сфотографируем, решим, что делать. А утром на первой собаке надо лететь в город, в институт. Надеюсь, Семён Васильевич никуда не уехал!
— Это кто? — задумчиво поинтересовалась я.
— Профессор Степлаков, наш заведующий кафедры. Пойдём, пойдём, — он развернул меня, подтолкнул в плечо.
Последнее, что я помню — сухой щелчок под ногой, совершенно неслышный, но ощутимый всем телом, и короткое ощущение полёта.
«Жил да был чёрный кот за углом…»
Вначале был Голос. И голос этот был крайне недоволен. И сказал он следующее:
— Ну, и что мне с вами делать, два идиота? В голосе звучали усталость и раздражение, а сам он звучал… непонятно где. Это была первая осознанная мысль после темноты — если есть звук, значит, есть среда, в которой он распространяется. А ещё есть источник и приёмник. И приёмник этот — я.
